poputchik()

Хиппи, он же Юра Деев, был классный программист с сальным хвостом на затылке и с желтыми от сигарет и кофе зубами. Зарабатывал по российским масштабам прилично, но деньги проходили мимо его сознания и кошелька к жене Неле. Даже на компьютеры Хиппи ничего почти не тратил, ему хватало забитой памятью под завязку четверки и зеноновского интернета: в игры он не играл, графические интерфейсы презирал. Поведение ядер операционных систем - вот что его захватывало. Остальное он замечал периферийным зрением: дочь, достигшая дискотечного возраста, жена, которая гуляла направо и особенно налево. Друзья постепенно замещались виртуальными личностями из конференций фидо.

Миша Богданов его близким другом вообще никогда не был. В молодости они вместе тусовались в альплагере. О Тянь-Шане Хиппи мечтал в юности, но не добрался бы туда, если б не начудил напоследок. Влип он в историю, по сути обычную, но диковатую в омерзительных деталях. Таких, что хиппи пришлось уносить из Москвы тощие ноги. А тут как раз прорезался Миша с тянь-шаньскими планами.

В истории была замешана Неля и ее любовник Майк Розман, менеджер одной крупной компьютерной компании. Он был моложе Нели лет на десять, говорил по русски бегло с трогательным американским акцентом. Неля, на самом деле была Найля, - полутатарка, крашеная блондинка. Она-то за собой следила, по утрам бегала, а под вечер заглядывала на модные вернисажи. Мужики кружились вокруг нее всегда и везде, но она долго держалась. Первого любовника она завела от тоски, на которую ее обрек компьютерный муж. Поначалу переживала, потом привыкла, вошла во вкус. Хиппи тоже попереживал, но утешился по-своему, по-хипповому. Его так не даром прозвали: в двадцать он и кололся, и групповушками баловался: хоть и несколько раз всего, зато из идейных соображений. И до сих пор с соседом-афганцем попыхивал.

С Нелей у них сложились весьма доверительные отношения. Она рассказывала ему о новых любовниках, а любовникам - часами о своем Хиппи, которого любила этакой виноватой, нежной любовью.

Все шло как шло: каждая семья нелепа по-своему. Но тут произошло ординарное событие, последствия которого оказались неординарны: у Майка кончился контракт.

Добрая душа Майк предложил Неле ехать с ним. Неля поревела недельку в подушку и согласилась.

Хиппи очнулся. Оцепенелая жизнь вдруг начала сыпаться, как будто из-под нее выдернули деталь, которую никто и не видел, но на которую все нелепое сооружение опиралось. Куски жизни валились в никуда друг за другом. Он уже не ходил на работу, сказавшись больным. Да он и был болен. Похудел килограммов на десять, выл по ночам как собака, соседи даже приходили, спрашивали. Набросился с кулаками на психиатра, которого пригласила Неля под видом своего школьного друга. К компьютеру, которого справедливо считал виновником своего непрограммируемого горя, он вообще не подходил. Хиппи стал молиться какому-то абстрактному богу, в которого верил в двадцать лет. Но помощь не приходила, видимо, за это время произошла подмена, и теперь сущность, к которой он по старой памяти обращался, ведала не делами человеческих существ, а ядрами операционных систем или межплатформенными приложениями.

Развал Хиппи длился месяц. Майк тянул с отъездом. Неля отсиживалась у матери, видеть мучения Хиппи было выше ее сил. О его самочувствии она справлялась по телефону, бросая трубку, когда начинались мольбы о возвращении.

И вот за месяц все, что должно было отвалиться, отвалилось. Хиппи ходил по квартире как тень, с синяками под глазами в пол-щеки. Он уже не психовал и ни о чем никого не просил. "Вошел в разум", - решила Неля, она всю жизнь склонна была себя обманывать. Ей хотелось верить, что он смирился. Она даже вернулась в их квартиру. Квартира была в ужасном состоянии: в спальной пахло нестиранной одеждой, из кухни прокисшим пивом. Неля вычистила всю дрянь и три дня проветривала комнаты. Хиппи уже ни о чем не просил и жил так, как будто ничего из происходящего где бы то ни было его уже не касается. Они жили тихо.

В один из тихих их дней Хиппи сказал, что хотел бы поговорить с Майком. После некоторых колебаний Неля передала Майку просьбу. Майк поехал разговаривать с Хиппи. Неля в этот день уехала к матери, взяв с обоих клятву, что они будут вести себя как цивилизованные люди, а не как два самца. Она и в это верила. Юра и правда на самца был похож еще меньше, чем когда-либо: узкие джинсы болтались вокруг длинных ног (он был выше американца на пол-головы), глаза потухшие, блеклые.

Ж Ж Ж

Мужской разговор происходил на кухне. Американец, чья профессия была общаться с людьми, держался адекватно: уверенно и без наглости. 5-летний российский опыт научил его, что народ здесь по сути дикий, что от опасной дури никакие дипомы не гарантируют. Но он полагался на свое умение ладить с людьми - отчасти врожденное, отчасти вышколенное в Университете Карнеги-Меллон. Он просто был самим собой - мужик и мужик, хоть и американский.

Хиппи был, напротив, сам не свой. Он сразу свернул себе косяк, предложил Майку, но тот отказался, попросив, впрочем, водки. Водки у Хиппи как раз не было, пришлось американцу хлебать Блэк Лейбл. Хиппи, впрочем, и к Лейблу прикладывался. Каждый глоток входил в его воспаленно-затуманенный мозг толчками, прожигая в крыше бреши, через которое начинало проглядывать пронзительно синее небо. Хиппи то и дело забывал, кто он и зачем он. Разговор получался исключительно глупый, вроде:
- Ты приехал торговать компьютерами. При чем здесь Неля?
- Неля считает, что причем.
- Ничего она не считает, она сроду считать не умела, я все курсовые за нее считал.

Это была правда. Они учились на одном потоке в МГУ.
- Ты проводил все вечера с монитор, Неля говорила мне. Она любила тебя. Ты сам виноват.

Хиппи начал пробирать смех, который Майк отнес на счет марихуаны. Хиппи одолело дежавю. Поначалу он не мог понять что это, а потом понял. Ему теперь казалось, что разговор происходит не на кухне в доме на Радищевской, а в телевизоре, что они волшебным образом перенеслись в сериал Санта-Барбару. Веселье усилилось омерзением.
- Возьми меня в свою Санта-Барбару, - вдруг потребовал Хиппи.
- Санта-Монику.
- Хорошо, возьми в Санта-Монику. Я хороший программист. Ты поможешь мне найти там работу. Я прошу тебя!
- Нет, - твердо сказал Майк. - Ты будешь мучить Нелю. Я не хочу, чтобы Неля мучилась. Я хочу, чтобы она была счастливой.

Имя ее Майк произносил почти по-татарски - Нейля.

"Это бред, бред!"- завопил вдруг Хиппи, заметался, делая странные движения руками - будто пытался отвинтить мешающую телу голову. Голова не давалась.

Майку было жаль русского. Он чувствовал симпатию к этому проросшему на московских пустырях семени Вудстока, устроителю сексуальной революции в стакане воды. Ему хотелось рассказать хиппи, как он полюбил эту страну, как, перемахнув Тихий Океан, ехал первый раз в Москву на владивостокском поезде - отдаться кайфу сибирских расстояний.
- Садись, Юра, - сказал Майк и налил в опустевший стакан хиппи на два пальца виски.
- Недоделок, - проскрежетал русский. - Дай сюда бутылку! - он взял за горло четырехгранный сосуд. - Посмотри в окно!

Майк послушно повернул голову.

Хиппи ударил его бутылкой в затылок.

Тело американца повалилось набок.

Хиппи сам не ожидал, что это так просто. Какое-то время он не верил в успех, глядя, как тело неодушевленно обустраивается на линолеуме пола. Потом сжал пальцы правой руки в кулак, и вопль "Yes!" вырвался из тонких губ. Так кричат теннисты в телевизоре, когда выиграют трудный розыгрыш.

Следующие полчаса прошли в веселых хлопотах: куда делся скотч, где взять веревки? Надо было успеть, пока крепыш не пришел в себя. Все удавалось хиппи в этот день. Как это ни смешно, за свою жизнь он ни разу не ударил человека в лицо. Насилие оказалось сладкой игрой, а сорокалетнее воздержание в сорок раз усилило кайф. Хиппи извел целую катушку скотча и теперь сидел на табуретке напротив, любуясь делом рук своих. Майк очухался примотанным скотчем к стулу, руки связаны за спиной шнуром от удлинителя, рот замотан тоже скотчем через затылок в несколько слоев.

Но кайф на то и кайф, чтобы проходить. Накуражившись, хиппи как-то вдруг почувствовал усталость, ему захотелось лечь на диван. Он лег и понял, что не знает, что делать дальше. Вроде, надо бы убить Майка, но как подступиться к этому, когда кайф прошел и хочется просто лежать и смотреть в потолок. Развязать его, обратить в шутку - всю оставшуюся жизнь будешь потом жалеть, что не совершил ПОСТУПОК. Так он думал, лежа на диване, поглядывая искоса на неловко дергающегося американца. У голливудских героев это получалось ловчей.

А потом он вообще перестал о нем думать. Как будто его нет. Хиппи вдруг захотелось поесть. Открыл шведский холодильник, достал два яйца и зелень, изжарил яичницу. Но оказалось, что есть он не хочет. Соскреб ее со сковородки в помойное ведро. Потом вспомнил, что неделю уже не смотрел почту. Сел за компьютер, включил модем, когда загрузилось десятое письмо, он понял, что не желает видеть никакой почты. Пошел, включил телевизор. Сунул кассету в магнитофон. Выбрал ту, которую записывал Майк. Неля с Майком кувыркались там на диванчике, на которой сейчас сидел хиппи и смотрел то в экран, то на Майка.

Они смотрели эту кассету вместе с Нелей, теперь пришла очередь Майка. Хиппи стало жаль парня, он понял, что все-таки убьет его. Юра смотрел на выученную наизусть промежность своей Нели, неуверенно мастурбировал, а слезы стекали по щетине и капали на нечистый воротник байковой рубашки. Запись была хорошая - видны были даже порезы от бритвы. Перед оргазмом он наклонил стул с Майком, облокотив спинку на диван. Он кончил в нос нелиному любовнику: подгреб пальцами сперму со щек и склеил ему ноздри.

Ж Ж Ж

На одной из вершин Западного Тянь-Шаня сидели два альпиниста-любителя. Молчали, говорить не было уже сил. Облака километром ниже застилали долину. Снег, базальт, морщинистая река ледника с синими прожилками трещин. Южный склон - снежный с каменными зубьями, северный - отвесный, по нему до сих пор никто не поднялся. Год назад там разбились два новозеландца. Миша Бородин и Юра Деев поднялись сюда по гребню.

Они сидели долго. Первым встал Миша. "- Давай покурим, что ли. Через полчасика вниз." Юра встал. Они смотрели на север. Было жутковато. Не от высоты, а от красоты, в которой уже не было ничего человеческого. "Ты счастлив? - спросил Юра." Миша вопросительно посмотрел на него. Тот жадно курил, как будто в сигарете был тот кислород, которого не хватало легким. Пальцы его дрожали от усталости. "Может, и счастлив," - сказал он, подумав.

В отличие от Юры, главный герой нашего рассказа жил на всю катушку: в Бангкоке ходил к тайским блядям, в Амстердаме покупал грибы в кофе-шопе, породил двух таких же непутевых, как он сам, мальчиков, по воскресеньям гонял в футбол в хоккейной коробке возле своего дома в Отрадном. В бизнесе был успешен, но поставив дело на ноги, тут же брался за новое, нераскрученное. Женщин он перепробовал немыслимое количество, но не для коллекции. От каждой он приходил в восторг и обязательно должен был рассказать о ней друзьям: не от хвастовства, а поделиться. Но горы он любил больше баб. Центральный Кавказ опьянял его, а Тянь-Шань приводил в трепет.
- Ну, а ты? - спросил в свою очередь Миша.
- Я? Нет, не то, чтобы я счастлив. Но только здесь я все понял. Это поважней, чем счастье.
- Что ты понял?
- Я, например, понял, зачем я убил 30 лет своей жизни на эти компьютеры.
- Зачем?
- Чтобы понять всего одну вещь. Но эта вещь - самое главное в жизни.
- Ну?
- Что я - функция. 30 лет я ковырялся в программах, чтобы понять: человек это функция. Не в каком-то там смысле, а просто это кусок исполняемого кода, который написан и ждет вызова. Потом функцию вызывают, аргумент в зубы, она возвращает результат и опять - спать. Спать, Миша, пока ее опять не вызовут!
- Ну?
- Ты знаешь, почему я здесь?
- Черт тебя знает. Я не ожидал, что ты поедешь.
- Я сам не ожидал. Ты Майка Розмана знаешь?
- А то. Мы у них "Каталистов" на пол-лимона закупили.
- Он спал с Нелей.

Начал за здравие, кончит за упокой, - с тоской подумал Миша. - И поэтому ты здесь?
- Нет. Я здесь потому, что убил его.
- Ну-ну.
- Вот тебе и ну-ну, Миша.

Миша посмотрел на хиппи-альпиниста. Но что разберешь под очками-консервами. Руки трясутся, голос странный. Но высота под семь тысяч. Горная болезнь что ли началась?
- Ну, и как же ты его убил? Застрелил из пистолета?
- Нет, ледорудом зарубил, вот так, - он с хохотом воткнул ледоруб в глыбу, - как Меркадер Троцкого. - Да нет, шучу. Я кончил ему в нос, и он захлебнулся моей спермой.

Миша глянул на часы. Потом на Юру.
- Давай, Юр, продолжим этот мужской разговор внизу. Темнеть начнет. И вообще, мне что-то все это не нравится.

Не нравилось ему абсолютно все. То, что погода начинала явно портиться и спуск мог стать не просто неприятным, но и опасным, то, что его втягивают в какую-то задушевную беседу. Мужской разговор, женские ласки - из этого и состоит настоящая жизнь, но сейчас-то зачем это? Лучшее время, чтоб покопаться в половых разборках. Как мы говорили, Миша и Юра даже не были близкими друзьями. Собственно, они и Юрой и Мишей не были: поскольку речь идет о реальных людях и событиях, имена, конечно, изменены. Все остальное - как есть, то есть как было. - Так что давай, докуривай, и вниз.
- Я не пойду никуда. Я должен сказать все.
- Хорошо. Говори. Только быстро. Ты убил Розмана, поэтому ты здесь.
- Да. Поэтому мне идти некуда, Миша. Я пришел. То есть я и не уходил никуда, и не приходил, я был функцией, Миша. И ты функция, Миша, и Розман - функция, только ее уже нет, этой функции. Она уничтожена, ее нет.
- Ну, и что ты за функция? Какая у меня функция?
- Этого я не знаю, Миш. Для того, чтобы понять, кто я, я корячился 30 лет за компьютером, я слушал рассказы своей жены о ее мужиках, я убил ее любовника, я пришел сюда. И вот теперь я знаю все, Миша. И я знаю, зачем я, на что я запрограмирован, Миша.
- Ну и на что?
- Это очень серьезно, Миша. Не валяй дурака. Я же все объяснил тебе. Я лежал как мертвый кусок кода 40 лет. И вот меня вызвали, и я выполнил свою функцию. Я убил. Я не мог знать это раньше. Нельзя узнать о функции, что она делает, пока ее не вызвали. Меня вызвали, и я убил симпатичного американского парня. И куда теперь ты меня зовешь?

Он неожиданно сел. Прямо в снег. И заплакал. Слез не было видно, но по всхлипываниям и движениям плеч Миша понел, что он плачет. Я влип - понял Миша.

Он влип. Юра встал и двинулся к снежному козырьку. Миша застыл, не зная, что делать. Вдвоем ссыпаться вниз не хотелось, но как стоять на месте в такой ситуации? Он нерешительно сделал шаг в сторону друга. Всхлипы слились в подвывания, движения стали бессмысленными, он как-то раскачивался, не подвигаясь ни на шаг ни в ту, ни в другую сторону. Так длилось какое-то время. Миша подобрался вплотную.

Хиппи вдруг повернулся лицом к нему и обнял. Он положил голову на пуховое плечо Миши и затрясся. - Я не могу, Миша, - шептал он, - прости меня. - Пошли, пошли, - твердил ему Миша в шапку. - Ты не понял, Миша, мне некуда идти, - стонал Хиппи, - меня надо уничтожить, стереть, чтобы и следа не осталось в памяти, чтобы было чисто! Ты так и не понял? Мне нельзя жить, Миша. Нельзя, ты понимаешь? - Ну прекрати, прекрати, - пытался оттащить его от края Миша, стараясь не очень ворочаться в снегу, - прекрати, старик, пошли, пошли, ну чего ты раскис? - Прости меня Миша, ты хороший. Но мне слишком страшно, Миша, прости меня.

Мише стало от этих слов совсем не по себе. - Ты чего? За что я должен тебя прощать? - Я не могу один, Миша, мне страшно одному. А тебе разве не страшно, Миша? Вдвоем не так страшно, правда? Прости меня. Господи, прости меня.

Да, Мише было страшно. Он попытался вырваться, но тощий Юра стиснул его с нечеловеческой мощью сумасшедшего. Миша ударил его носком в колено, пытаясь одновременно податься назад, подальше от края. - Пусти! - заорал он в пустоту.

Но Юра не чувствовал боли. - Господи, прости меня за Мишу, - лепетал он, - я не смогу, не смогу один, мне слишком страшно. Сейчас, сейчас, - зашептал он в ухо барахтающемуся телу, присел, стиснул его еще крепче, подогнул колени, оттолкнулся, и они полетели.

Ж Ж Ж

Вертолеты на 5 тысяч не залетают. Искали их 10 дней. Поиски стоили прорву денег и пальцев на ногах двум спасателям. Наконец, несчастных нашли метрах в пятистах ниже вершины в снегу между двух каменных зубьев. Это были, собственно, два мешка с перемолотыми костями, рты забиты снегом. Но Юра, надо отдать ему должное, так и не выпустил попутчика из объятий.

Красивая смерть.