Леопард

На леопарде Алена с Алешей неплохо заработали. На излете берлинского лета они прокатились в Амстердам (грибочков решили покушать) и там зависли у знакомого - художника Густава, который жил где и положено художникам, то есть на барже. Густав им скучать не давал, грибочками затея не ограничилась, да и Густавом тоже. В одно пост-угарное утро он их свел с известной в Голландии личностью - Менно де Бухом. Бух, опившись скотчем и одурев от дешевой травы, позвал Алену с Алешей в свою передачу "Sex van de Buch", которая идет по каналу Veronika. Предложение пришлось очень кстати: берлинские трудовые деньги они все за неделю спустили до пфенига, да и веселье явно подбиралось к кульминации, требовало жирной точки.

В передаче тогда еще была рубрика: Fantasieen. Респонденты признаются в своих тайных сексуальных фантазиях, а Бух, в меру своих возможностей их реализует (если они того стоят, конечно). Студентка университета занималась перед камерой любовью с тенор-саксафоном (на котором потом Бух тут же после акта сыграл мотивчик), 100-килограммовая складчатая матрона разъезжала голая на крыше микроавтобуса по центру города. Такая вот передачка. Алеша, недолго думая, заявил, что всю жизнь мечтал совокупиться с живым леопардом, в смысле, с леопардихой. Алене сшили наспех костюмчик из леопардовых шкур с прорезями на функционально важных местах, приделали огромный хвост с кистью. Возбужденный новым имиджем возлюбленной, заведенный веществами и жаром софитов, Алеша блестяще справился с ролью леопардиного любовника. Усталые (после 4-х дублей), но довольные, Алена и Алеша покинули студию со свертком: они получили от Буха на память шкуру. И, что не менее приятно, кассету и 10 000 гульдей, то есть примерно 5 тыс. долларов.

Сюжет имел успех в видавшей виды Голландии. Алена же и Алеша, выставив густавовской тусовке угощение, сели в автобус и укатили домой в Берлин, где крепко задумались: что же со свалившимися с сомнительных небес деньгами делать. Поменять машину - мелко, поменять жилье - зачем? Решили куда-нибудь поехать вместе, отметить поездкой свой юбилей.

К этому моменту как раз пробежало 10 лет, как они поженились. Но 10 лет бегали в основном мимо: раз пять они заключали и расторгали браки и сами уже не могли достоверно воспроизвести - какие из них фиктивные (вид на жительство, социал, квартира), а какие - под наплывом чувств (и такое ведь бывало). Сходились они радостно, расходились легко. Алена 4 года жила в Лондоне с музыкальным редактором на радио, который в конце концов спился вчистую, Алеша провел год в каком-то замке недалеко от Зальцбурга, куда щедрый австрийский МинКульт наприглашал творческих личностей со всего мира. В общем, покуролесили. А потом как-то осели в Берлине, пошли работать: Алена - русским гидом, Алеша - переводил факсы в фирме, поставляющей в Россию обувь Rieken. На десятый год они убедились, что им вместе хорошо и больше ничего, вроде, и не нужно. И еще они поняли, что не надо им ни на Багамы, ни в Португалию, хочется-то на родину.

Так они оказались в Пуш-Горах под Псковом - с толстой пачкой рублей в кармане и томиком Довлатова в руках.

В том году Русь отмечала 200-летие со дня рождения Александра Сергеевича. Разгар празднования миновал, и Пуш-Горы погрузились в дремоту, что и требовалось Алене и Алеше. Сами они, однако, вовсе не отсыпаться сюда приехали. Классик их тоже интересовал не в первую голову, хоть и добавлял в их пушгорский быт легкий трепет. Первое место, куда они направились, лихо швырнув вещи на турбазовские кровати, был пункт проката. Он превзошел ожидания (несколько заниженные). Доступны были многочисленные дорожные Украины и Прогрессы, а также 2 дамских, без рамы. Началась жизнь в седле. Столовая, музей, монастырь - короткие расставания с железными конями. Ракетки для пинг-понга так сумку и не покинули. Платье, взятое на случай танцев, так и провисело в шкафу. Дремотное состояние ресторана "Витязь", где при Довлатове кипели провинциальные страсти, Аленой с Алешей нарушено не было. Колесить им интересней, чем куролесить.

Алена не умеет ездить стоя, поэтому на подъемах заметно проигрывает Алеше. Пробелы в технике она пытается восполнить упрямством. Чем круче, тем ближе она склоняется грудью к рулю на каждом полуобороте педалей. Наконец, спешивается, в то время как Алеша, легко гарцуя на цыпочках, вспархивает на вершину холма.

На спуске силы Алены и Алеши тоже не равные. Алена гоняла по горным тропинкам шотландской хайландии, по лимбургским проселкам. Принять как должное то, что тормозить надо крутя педали назад, ей не дано. Этот важный элемент тоже легче делать стоя. На спусках она давит изо всех сил на педаль согнутой левой ногой, но велосипед лишь притормаживает слегка, Алеша же, чуть откинув выпрямленное тело назад, лихо вычерчивает черный след протектора на асфальте. Пока Алена одолевает тягун, он успевает подняться, со свистом пронестись вниз навстречу и, догнав, проехать еще метров 20, подталкивая Алену рукой за поочередно напрягающиеся ягодицы. В постели Алена, засыпая, хвалится налившимися мышцами, особенно "тормозной". Причудливый секс после рабочего вело-дня валит ее наповал. Она никогда не засыпала с мужчиной в одной постели. Теперь в 5-долларовом турбазовском номере она просыпается утром под алешиным одеялом то в одних шерстяных носках, то в кофточке.

На равнинных участках у них равные шансы. Они едут рядом, если позволяет вялое автодвижение: Алеша едет без рук, насвистывая арии из Вагнера или Генделя, Алена, поскрипывая седлом, травит байки о наивности самодостаточных англичан, крутит головой, любуется. Леса уже тронуты позолотой. Багрец медлит, ожидается через недельку. Погода более чем благосклонна к воссоединившимся супругам. Ноги у Алены за эту сентябрьскую неделю стали цвета немецкого молочного шоколада, до того же оттенка поджарилась задняя сторона икроножной мышцы - профессиональный загар теннисистов и велосипедистов-шоссейников. (Ездит она в теннисных юбко-шортах, над коленками золотился легкий пушок - область, не подверженная воксингу).

Обязательная остановка - кормление коня. У Алены всегда яблоки в рюкзачке. Частный конь, что пасется по дороге с турбазы, при ее приближении теряет последний разум, ржет и сучит стреноженными ногами. Алена его боится. Приближается полушажочками с вытянутой рукой, на ладони держит сворованное в саду яблоко. Конь обхватывает фрукт огромными губами, Алена в ужасе отдергивает руку. Изо рта его вываливается сгусток слюны. С матерными криками приближаются хозяева. Алена и Алеша вскакивают на велосипеды.

Остановка у пруда по дороге в Михайловское. Цель: созерцание лебедей. Ряску рассекают 4 белых и один серый. Они причмокивают зеленью, за их мясистыми задницами остаются полосы чистой воды. Пруд льет воду на развалившиеся колеса водяной мельницы.

Порочная забава в Михайловском: они таскают яблоки из сада покойного Гейченко. Алеша стоит на стреме, Алена - на цыпочках, подтягивая верхние ветки. Рюкзак заполняется - см. пункт "кормление коника".

Еще одно любимое занятие Алены - затесавшись меж экскурсантами, подбросить вопрос-цитатку: "А как отчество сына Александра Сергеевича?", "Из-за чего состоялась дуэль Пушкина с Лермонтовым?", "Правда ли, что Ленин умел плавать вперед ногами?". Гиды улыбаются: профессиональных экскурсоводов уволили, посетителей водят по залам научные сотрудники, которые и Александра Сергеевича, и Сергея Донатовича знают наизусть. Экскурсанты же пугаются. И дом в Михайловском и усадьба Вульфов не просто в хорошем состоянии, а как будто их построили вчера. Аллеи ухоженные, исторические дервья окружены плетеными загородками, чтоб паломники не затаптывали корни. Алена и Алеша носятся по аллеям, хоть велосипедное движение и запрещено: музей.

В отсутствие своих двухколесных домашних животных они неразлучны до смешного. В столовой Алена и Алеша держат друг дружку за руку, не скандалят из-за плохо вымытой ложки, но и общества не ищут. Попытки соседей по столу завязать знакомство натыкаются на улыбчивый, но жесткий отпор. После ужина они заходят в бар, где покупают "балтику" (Алеше) и "твикс" (Алене). Раз они отправились в "микрорайон" за фруктами. Алену интересуют только яблоки и сливы, которые она принципиально ест немытыми на радость флоре кишечника. Алексей закупает тыквенные семечки. Вместо того, чтоб лузгать их по дороге, он в номере надкусывает их по ребру, высвобождая зеленые семена. Из них он складывает 2 горки. Высота их невелика и определяется терпением Алены.

Иногда на вело-паломников набредает нежданный сон. В Тригорском они прикорнули на скамейке напротив реликтового дуба, к которому водят группы. В Петровском под урчание бульдозеров они проспали обед. Это было в беседке над озером - единственном объекте Петровского, который сдан к юбилею. Это - самый скоростной этап их гонки. Такого темпа не выдержал даже бездомный пес, пристроившийся за ними по пути туда. В Михайловском дремота застала их у ветряной мельницы. Они заснули в обнимку, Аленина голова на груди у Алеши, а его в свою очередь легла на валявшуюся деревянную лопасть. Велосипеды, воспользовавшись моментом, прилегли рядом. В таком виде четверых застала запоздавшая на 200-летие съемочная группа из Японии. Фото появилось в глянцевом журнале с непроизносисмым названием. Так второй раз за сезон они стали звездами шоу-бизнеса.

На 7-й день Алеша с Аленой отправляются без обеда в Тригорское дальним путем. Шоссе там все время делает странные повороты под острым углом. 5 километров по прямой превращаются в 25 по шоссе. Привлекли их затяжные подъемы и спуски. После недели активного отдыха шоссе без горок уже начинает казаться им пресноватым. Даже Алена вошла во вкус. Трехгорбое шоссе на Воронич она уже проходит без торможения. Алеша же гоняет как 15-летний пацан. Любимые трассы его - спуск вдоль Сороти от Савкиной Горки и проселок от усадьбы в Тригорском в овраг. Это, пожалуй, те два места, где Алеше пока не удается обойтись без тормоза.

На обратном пути они сворачивают на проселок. За полосой деревьев скошенный луг. Щетинистая трава бьет в колесо, стрекочет в спицах, кочки наровят свалить усталых наездников. Алена и Алеша сдаются, берут железных коней под уздцы и ведут их по луговой покатой спине, вниз, вниз, пока не открывается панорама с многокилометровым озером, колокольней на том берегу, микроскопическим автомобилем на шоссе Псков-Петербург. Алеша и Алена бросают велосипеды и плюхаются в колючую траву. И лежат, прикрыв веки. "Алеша", - говорит Алена. "Да". "Какое сегодня число?" "Не знаю", - говорит Алеша. "А что сегодня на ужин?" "Блинчики с творогом", - отвечает Алеша. "Ты права", - говорит он, вскакивая на ноги, хватая за шкирку свой Прогресс. Алена, вздохнув, следует за ним в сторону шоссе. Но Алеша, увидев дорожку, уходящую вниз к озеру, забывает про блинчики с творогом, вскакивает на велосипед и, привстав на педалях, с победным кличем устремляется вниз.

Это самый безумный из его пуш-горских спусков. Уклон здесь больше, чем на спуске возле Савкиной горки, встречный ветер выдавливает слезы из глаз. Неожиданно он выскакивает на асфальт - его не было видно за перегибом - скорость еще увеличивается. Мелькают непонятно откуда взявшиеся постройки и что-то чернеет впереди, похожее на въезд в неосвещенный туннель. Алеша пытается притормозить, но заднее колесо идет юзом, и он отпускает тормоз, чтобы восстановить равновесие. И влетает в черную дыру тоннеля, который сразу резко уходит вниз, так что колеса на мгновение отрываются от асфальта. Теперь о торможении думать поздно - тонель узкий и такая скорость размажет его по бетонной стенке. Появляется освещение по стенам, но от мелькания этих пыльных плафонов только голова идет кругом. Что впереди - не видно, потому что круглый в сечении тоннель все время меняет направление. Чтобы удержаться, приходится въезжать на боковую стену, но Алеша уже с трудом различает, где потолок, где стена, временами ему уже кажется, что он едет по мертвой петле. "В книгу Гиннеса попаду", проносится у него в голове. Пальцы, сжимающие руль, побелели от напряжения.

Какой-то шум впереди. Нарастает и нарастает, не становясь внятным. Мелькание фонарей уже давно слилось в полоски на периферии зрения. Алексей почти не видит: выдавленные потоком воздука слезы заволокли глаза. Шум становится невыносимым, это уже рев, рвущий перепонки. Страшный взрыв раздается в туннеле, от которого Алеша на секунду теряет сознание. И вдруг все смолкает и ехать становится легче, поток воздуха как будто исчез, пролетел мимо (огни совсем слились, настолько выросла скорость). "Это был звуковой барьер", - догадывается Алексей. "Лопнули перепонки?" - успевает испугаться он и тут же улавливает нарастающий шум впереди. "О, Господи", - второй удар, более короткий и не такой сильный сотрясает тоннель. Третий, четвертый. Алеша уже не реагирует на звук, он чувствует, что с велосипедом и с ним самим начинает происходить странное: все как будто наливается свинцом и сплющивается в направлении движения, освещение становится нестерпимо ярким. Ничего уже вообще не видно, только свет, выжигающий глаза. Он закрывает веки, но свет вспыхивает с такой силой, что проходит сквозь веки, прямо в мозг. И все погружается в абсолютную темноту.

Скорость настолько огромна, что уже и не ощущается человеческими органами чувств, наверно, за чертой скорости света она уже неразличима с покоем. Тихо, темно, тело легкое, как будто его и нет вовсе. Потоки адреналина схлынули и Алексей погружается в оцепенение. Сколько времени прошло, куда он несется? Он уже не понимает, да и не хочет понимать. А он никуда и не несется. Ослепленные глаза его начинают различать контуры предметов. Что это за предметы - пока непонятно, но ясно, что они никуда не движутся, а стоят себе спокойно на месте.

И шум справа - это какой-то знакомый шум, домашний. Кто-то передвигает стул по паркету, что ли? И кашляет вдалеке мужчина. Алексей трет глаза, сжимает-разжимает веки. Но это бесполезно: должно пройти время, прежде чем глаза привыкнут к темноте.

Но и темноты нет: под потолком горит, кажется, обычный пыльный плафон, он отражается в стеклянных дверцах шкафа в глубине комнаты. Алексей уже почти все видит, только в дымке, которая тает. Он сидит за столом, напротив него - полная немолодая женщина, волосы собраны в пучок. Справа от нее, на расстоянии - ноги Алексея. Они сидят, если это слово здесь уместно, кроссовками вверх, пятками к Алексею. Поняв, что Алексей их заметил, ноги слегка кивнули. Джинсы с неприлично обтрепанными краями чуть задрались, обнажив полоску его волосатой кожи. На лице у женщины сдержанная улыбка.
- Я умер? - робко спрашивает Алексей. Полная женщина поворачивает к нему усталое лицо. - Умерли? Вам что, так хочется умереть?
- Нет. Но все это как-то странно. Очень странно. Но мы же... под землей? - женщина смеется. - Да. Мы, молодой человек, находимся ровно под трапезной Святогорского монастыря. В помещении старой дирекции музея. - Алексей осматривается подозрительно. - Я исполняю обязанности директора комплекса. А это, - она кивает на сухонького старичка в углу, - Юрий Данилович, историк, пушкинист. Вы ведь уже были в Михайловском?
- Конечно. - Ноги тоже кивают обеими пятками. В рельефе подошв кроссовок застряли травинки. - Так это действительно дирекция музея?
- Да, это старое помещение дирекции музея. В 44-м году нацисты, уходя, взорвали монастырь. Он сильно пострадал. Гроб Александра Сергеевича обнажился, даже, вы знаете, на истлевшем мундире были видны серебряные пуговицы. - голос ИО директора смягчается. - Мы срезали локон Александра Сергеевича. Он находится в одном из тех ящичков, рядом с гробом. Там то, что не вошло в экспозицию.
- Значит, я не умер?
- Нет, молодой человек, Вы не умерли. Доживете еще до ста лет. Вы упали, ушибли, извините, мягкое место, и голову. Видимо, было маленькое сотрясеньице, Вы потеряли сознание на короткое время, но теперь Вы и Ваш приятель, - она кивнула на ноги, и ноги развернулись пятками к ней, - Вы находитесь в уме и твердой, как говорится, памяти, и дай вам бог здоровья. Так что волноваться сейчас не о чем, все позади. А вот ездить надо осторожней. Так недолго и впрямь на тот свет угодить. Торопитесь? Он-то от Вас не уйдет.
- А Алена?
- С Аленой Вашей все в порядке. О Вашей барышне позаботится Юрий Данилович. Так что чувствуйте себя у нас пока как дома.

Алеша заметил, что она косится на ноги. Те согнулись в коленках и встали пятками на скатерть. Под пронизывающим взглядом директора ноги застеснялись и убрали пятки со стола. Теперь они, видимо, сочли момент подходящим для того, чтобы закинуть как бы ногу на ногу. Вид получился, надо признать, довольно нелепый. Одна нога - прямая, как палка, вторая, согнутая под 90 градусов, подперла снизу (сверху) коленку.
- Вам понравилось у нас, Алексей, как дальше, простите?
- Можно просто Алексей.
- Я, знаете, старого воспитания. Поздно мне переучиваться. Как ваше отчество?
- Витальевич.
- Прекрасно. Ну так как Вам, Алексей Витальевич, у нас?
- Как? Великолепно, конечно. Просто великолепно.
- А Тригорское Вам удалось посетить, где жило семейство Вульфов? Ну, барышни, которые дружили с Александром Сергеевичем.
- Да-да. Два раза. Один раз пешком, другой - на велосипедах. Экскурсия. Ваши сотрудники очень увлекательно рассказывают. И профессионально.
- Да, спасибо. В 95-м штат сильно сократили. Остались отборные, так сказать. А именье Ганнибалов в Петровском?
- И в Петровском были. Парк прекрасный. Но само же имение на реставрации.
- Да-да. На реставрации. Ну что ж, прекрасно Алексей Витальевич. Вы везде побывали, все видели. Так?
- Так,. - ноги распрямились и несколько склонились в сторону директорши, как бы изображая, что готовы внимательно выслушать вопрос, хотя слушать-то было откровенно нечем.
- И Вам все понравилось?
- Ну да, конечно. Все замечательно. И погода. Везение.
- Да, вам повезло, Алексей Витальевич. Ну, и какие же выводы Вы, простите, сделали?
- В смысле?
- У Вас не возникло желания сюда вернуться?
- Конечно. Мы с Аленой обязательно вернемся сюда еще раз.
- Почему раз? А не два, не три? Вы приняли решение, или это, простите, так настроение? Вы уверены, что хотите вернуться?
- Вы же, Алексей Витальевич, чего уж душой-то кривить, проживаете в Западном Берлине, в престижном районе Тииргартен, - вдруг встрял молчавший до того момента старичок. - Не так ли, Алексей Витальевич?
- Да. Мы снимаем на Fasanen Strasse. То есть не снимаем даже. В смысле мы снимаем, но аренду оплачивает фонд поддержки переселенцев. Мы с Аленой сели на социал...
- Но это же не меняет дела, социал у Вас или не социал. У нас сомнения, что Вы вернетесь.
- Почему? Мы не собираемся жить в Германии. Нам нравится здесь. - Ноги при этих словах даже сделали "ножницы" и еще прихлопнули щечкой об щечку.
- Но ведь живете.
- Ну и что? Сейчас не холодная война. Мы свободные люди. Купил билет и приехал. В чем проблема?
- Вам нравится здесь, в Пушкинских Горах, в России вообще? - опять вмешался Юрий Данилович. Это он тогда кашлял в темноте.
- Да, конечно. Я здесь родился, мои родители здесь похоронены.
- Так вот и я говорю. Вам же нравится здесь, а живете Вы там. А Вы говорите "в чем проблема".
- Так сложились обстоятельства. Что тут такого? Я же говорю: жить мы там не собираемся.
- Понимаете, Алексей Витальевич, - перебивает директор. - Для нас очень важно, чтобы Вы вернулись сюда.
- Подождите, Алла Александровна. Давайте, Алексей Витальевич, посмотрим на это дело с другой стороны. Ведь Вы были счастливы здесь, разве нет?

Алексей ошарашен вопросом. Пауза.
- Да, - твердо говорит Алексей.
- Ну, вот видите. Вот Вам другой путь: остановите мгновение. Остановите мгновение, как это сделал герой другого великого поэта. Подумайте. Может, будущее и не так уж прекрасно, может, Вы еще будете корить себя, что Вы не умерли вовремя? Или умерли, все-таки? - он дружелюбно улыбнулся. - Шучу, шучу. Никому не дано знать, что такое "вовремя". А насчет мгновения - подумайте.
- Юрий Данилович, Вы - неисправимый романтик, - вклинивается терпеливо молчавшая Алла Александровна. - Да ничего этот молодой человек не собирается останавливать. Вы посмотрите на него, посмотрите. Или на приятеля его. Что Вы, ей-богу.

Старичок вздохнул. "Приятель" почесал голень рантом кроссовки.
- Ну хорошо, - сдался Алексей. - Я Вас понимаю. Как я могу Вас убедить, что я вернусь? Даю Вам слово.
- Ох, Алексей Витальевич. Вот так, положа руку на сердце: что Вы, никогда не нарушали данное Вами слово?

Алексей задумался. Усмехнулся. Вспомнил, сколько они вообще наплели с Аленой, чтоб встать на социал.
- Тогда, - Ноги откинулись на спинку стула, - просто поверьте!

Директор и старичок переглянулись. Юрий Данилович прокашлялся и начал несколько сбивчиво:
- Это очень серьезно, Алексей Витальевич. Мы должны быть уверены, что Вы вернетесь. Мы вынуждены поступить с Вами, может быть, несколько жестко, но что делать, Вы же сами видите, по-другому не получается. Вы, разумеется, вернетесь в Ваш престижный Тииргартен. Но ваш приятель - он кивнул на ноги - останется у нас, как гарантия того, что Вы вернетесь в наши благославенные места. Вернетесь - забирайте Вашего приятеля, а пока - извините.

Алексей замолчал надолго. Ноги не шевелились.
- Так что, приятного путешествия, Алексей Витальевич. Возвращайтесь, прошу Вас. Не дурите. - голос Юрия Даниловича стал еще суше и жестче, чем раньше. - Подумайте, папулькен.

Взор Алексея потух. - Вы не оставляете мне выбора.
- Выбор всегда есть. Выбор или выборулькен. Так? Или не так, папулькен?

Ну папулькен!

Щека Алексея дергается, он коротко вскрикивает "А?" и, наконец просыпается. Улыбающиеся Кони, Бюргид и служитель зоопарка в комбинезоне стоят вокруг, глядя на Алексея вопросительно, терпеливо ждут, когда Алексей стряхнет сон. Алексей озирается. Он прямо напротив большого вольера с надписью Die Leoparden.
- Проснулся, дорогой? - Бюргид как всегда самая решительная. - Не хотелось тебя будить, Алексей. Ты так трогательно уснул! Как ребенок. Посапывал. Ты почти полчаса спал. Они закрываются, Алексей. Мы задерживаем. Прости.
- Да-да, разумеется - бодрым голосом отвечает Алексей. Он разворачивается к аллее, которая ведет к выходу. Они трогаются в обратный путь.

Огромные вольеры теперь в полутени. Призрачные жирафы, перемешавшись с зебрами, прячутся за платанами. Моросит дождик, размывает и так нечеткие фигуры. Сказочные, полустертые. Мокрые птицы устало перешагивают через камни. Продуманный беспорядок. Непоседливые волки тают вместе со своей улыбкой.
- Папулькен, тебе опять снилась эта женщина? - Кони поправляет отцу седые прядки, слипшиеся на виске. - У тебя делается другое лицо, когда она снится.
- Да, доченька. То есть нет. И она - тоже, доченька. Мне снился леопард.

Он поехал быстрей. Кони приходится с шага перейти на бег вприпрыжку. Бюргид понуро плетется позади.
- Ты моя котинька, доченька моя. Как я счастлив, что ты у меня есть, - бормочит Алексей. - Смешной у тебя отец? Заснул среди бела дня.
- Ты у меня самый лучший.
- Спасибо тебе, доченька. Да, это она опять мне снилась. Такой это сладкий сон, доченька! Какая это была женщина! Да простит мне Бюргид...
- Мать тебе уж на 10 лет вперед все простила.
- Да. Мать у нас золотая, это конечно.

Он пытается ухватить осколки сна. Они обретают форму и тут же снова рассыпаются, уступая место стриженным можжевеловым кустам, указателям, оградам. Алексей резко тормозит.
- Доченька! Тебе надо ехать туда.
- Конечно, папулькен. Я поеду, поеду.
- Что значит "конечно"? Опять эти "конечно"! Меня не нужно кормить этими "конечно". Когда ты поедешь? Завтра, ты едешь туда завтра!
- Хорошо. Завтра, так завтра. Ты только не нервничай, пожалуйста.
- Как "не нервничай"? Ты понимаешь, что это для меня значит? "Не нервничай"... У тебя билет есть? У тебя виза есть? Ты что, не понимаешь, что нужна виза?
- Конечно есть, а как же.
- Опять эти бесконечные "конечно". Так ты едешь?
- Да, папа. Я еду, успокойся.
- Сделай это для меня, дочь. Ты сильная, ты справишься. Подойди. Ближе. - Прижимает лоб Кони к своему виску. - Ты моя доченька, любимая доченька...
- Папа, съешь, пожалуйста, таблетку.
- Конечно, милая. Вот и я, видишь, тоже эти "конечно". От вас с матерью научился. - Он берет таблетку, включает скорость. Они вновь отрываются от нагнавшей почти Бюргид.
- Я нарисую тебе подробный план, точное расположение комнат, где дверь, гроб, где шкафы с папками, я все помню.
- Ты уже рисовал мне, глупый папулька.
- Ну хорошо, хорошо. А матери не говори ничего. Она не поймет, только все испортит, дура.

Наконец все трое останавливаются у машины. Бюргид берет Алексея под мышки, спортивная Кони подхватывает под укутанные пледом ноги, и вот он уже на заднем сидении. Коляску складывают и закидывают на багажник. Бюргид вздыхает и садится за руль.