РАССКАЗ ОЧЕВИДЦА (НАША НЕПУТЕВАЯ ЮНОСТЬ)

О.Дарку
O Dark Dark Dark

T.S.Eliot

Не знаю, есть ли смысл рассказывать то, что всем и так известно. Мазурика кунали рожей в чан с помоями. Иванченко хотели бить, но он обделался - и вовремя: его не тронули. Он лежал, зарывшись лицом в покрытые слизью капустные листья и плакал как ребенок. Фейнмана убили. Палыч допил вторую и заснул как убитый на скамейке в автобусной остановке. Фаину никто не насиловал, даже Дим Димыч. Илья съел на ужин студень с хреном, а шпроты не стал. Когда-то и я любил уйти не расплатившись.

Расплата. Рыжий попал Майклу в коленную чашечку лопатой, и Женька закричала. На крик прибежали сторож и Кулик. Сторож не мог понять, как можно зарыться лицом. Ему показал как это делается Лев: он рыл капустные листья носом, двигая шеей вперед-назад, затем,rкогда достаточно углубился, - из стороны в сторону. Екатерина (из "Грозы") порвала колготки и сняла их вместе с грязными трусами. И тогда он вынул... нож... ницы.

Безошибочно чувствую фальшь. Час подряд вдыхать запах перепрелого лука невозможно. Надо бежать. И Вадим побежал. Но как-то бочком, как побитая шавка. Алина бросилась за ним, но споткнулась о замерзшую мочу и, прихрамывая, вернулась. Здесь уже ждали. Вот что значит пожалеть в свое время рубль.

Но пришло время несколько систематизировать впечатления той ночи. Было около одиннадцати (двадцати трех) и Олейник еще не успел остыть. На его теле насчитали одиннадцать пальцев рук. Член отрезан не был. Ноги сложены отдельно, в скрученный проволокой контейнер у ворот базы. Босяком. Мандариновый сок не лез в глотку. Дуло.

Теперь - кое-что поинтересней. Как их насиловали. Марину - стоя, Машу завалили на ящики, Олю - стоя. Доставила им хлопот Тоня: Сергей держал ее за левую руку, Федор - за правую, Клавдий сдвигал колени, а Игорек, зажав ей уши своими коленями, кормил виноградом без косточек. Алина видела все и ничего не сказала следователю, отдаваясь ему в приемной на кушетке. Хирург же проделал это прямо на каталке. Итого: еще две тысячи (или "штуки", как сейчас говорят).

А нечего было строить глазки, когда угощают коньяком! Одним словом - до свадьбы поживет. А вот Гарик до своей свадьбы не дожил. Связался с наперсточниками. Про него говорили: хер с ушами. Да он и был им в институте и позже, в Армии (Спасения). Из них только Ритке с пятого удалось спастись.

Убили Витька. Пробили ему голову, потом - вторую, из третьей потекло. Ксения выслушала относительно спокойно, решила, что это черный юмор. Хуюмор! Я собственноручно засовывал им туда бутылки с отбитыми молотком горлышками. Бутылки не приняли. Вот тут-то бес и попутал нас: с ними. "Сними", - шепчу ей.

А у меня тогда еще борода была. Жена, дом, кот, торт и сто рублей денег. Останавливаю фургон какой-то. Так мол и так. Михалыч в грязи лежит, в крови. В коровьей, естественно. Она даже юбку снимать не стала: задрала, трусы - грязные. Борисыча тошнит. Один Толян вел себя достойно. Как началось, дал беззубому по яйцам коленом, тот согнулся только, вопит: "сучара! сучара!" "Справа!" - кричу: на него начальник их на каре: задком кара по стене его хотел размазать, но, видно не рассчитал спьяну - одно колесо зависло, смотрим - медленно-медленно кар заваливается вбок. Едва он выскочить успел, а жаль. Кар там до сих пор на боку на путях лежит. Неисповедимы пути Твои!

Входит. Все оторопели. Этот, с бельмом, наклоняется над ним, зажигает сигаретку, берет за конец, за фильтр, и, погано сощурясь, спрашивает: "где конец?" Какой уж там конец! Хоть с начала читай, хоть с середины - разницы нет никакой абсолютно. И Александра Ильинична одно и то же заладила: "все одно и то же, грязь, кровь, блядство". А куда денешься? Иван, он самый молодой был, кричит: "автора на сцену!" Оказывается, пока мы там дискутируем, он, под присмотром майора, разворошил вторую кучу арбузных корок и наткнулся таки на полуразложившуюся голову Александра Александровича. Майор кладет ее в полиэтиленовый пакет. Народ не расходится.

Мне скажут: говори все. Как было. Можно было бы, конечно, воспроизвести все слово в слово, с матом, короче говоря. Но мат бы занял не менее половины, а у нас тут и так бумаги дефецит, Вам это, думаю, трудно понять. У вас, знаю, нашествия кенгуру. Стали думать, что делать. Степкин, секретарь, предложил сплести канат из соплей. Сплели. Первую, как самую легкую, запустили Ленку. Юбка джинсовая задралась, а под ней, оказывается, нет ничего. Валерий сорвал травинку, щекочет.

Домой я шел - как ворона летает. Рассказываю все как было, руки трясутся, голос дрожит. Отец выставил мать из кухни, дверь закрыл, налил мне полстакана и говорит: "выпей и рассказывай. И со всеми подробностями." Я и давай. Смотрю, отец понемногу багровеет. Продолжаю излагать, а сам посматриваю на дверь. Точно. Мать приоткрыла щелку и слушает. Отец ничего не видит, закрыл глаза ручищами и только стонет "волчара... волчара..." Вдруг замолчал и сидит неподвижно совершенно. Тут мать и не выдержала, дура: "Колинька, - кричит, - Колинька! Успокойся, миленький мой!" Отец очнулся, допил то, что я не допил и спокойно говорит: "вот ведь, как выходит у нас сынок. Проститутка, выходит, у нас мамка, так-то вот сынок". И смотрит на маму. А я спрятался под раковину, где мусорное ведро, и на него смотрю через щелку. Вижу, у него руки ищут тяжелое. Хотел мясорубку схватить, да не оторвал: хорошо привинчена оказалась. Вдруг как заорет: "посмешищем меня сделала?" - и ручкой ее, ручкой от мясорубки.

Что творилось дальше - не знаю. Не знаю, сколько я там просидел: может час, может - десять минут. Хотя им было не до меня. Когда стоны утихли, я вошел. Она лежала неподвижно. Он лежал не ней, уткнувшись носом в ее кофту. Он вынул и потекла тонкая струйка крови. Она была девушкой. "И ты?" - говорит она. Я молча расстегиваю рубаху, ремень, присаживаюсь снять ботинки, закуриваю. Она тоже молчит, смотрит. Неспеша разделся догола, встаю, абсолютно голый, смотрю на нее в упор. Она отводит глаза. Тогда, ничего не сказав, я подошел к краю и прыгнул.

Больше не помню ничего. Помню отдельные мгновенья: куда-то несут, кто-то говорит: "там сваи были, мост строили когда-то". Помню сестра другую спрашивает: "почему у мертвых стоит?" "Когда позвоночник", - ей отвечают. Вот при таких обстоятельствах я и умер, или, как говорят у нас в институте, кончил.

Остальное Вы знаете.