ЖИР

Жир продолжал тупо долбать бубну. Костистый его лоб покрылся каплями. Я подпускал и подпускал. Я придерживал. Заметив, Жир начал зеленеть. Наконец, Нежить врубила стакан и объявила дупло.

Да. А сначала Жир выигрывал. Начали мы в шесть: дверь заперли, выключили музыку, убрали все зеркала и скатерть. Жир был в ударе, и фишка к нему шла. Открыли портвейн, настроение было боевое.

Игра, при этом, равная. А в такой игре я - как рыба в воде, особенно когда Нежить не гундит. Остальные трое, если и беспокоились, то удачно это скрывали, до времени, пока не запахло жареным.

Мне, однако, весь вечер идут посторонки. Ну и пусть. Я даже стал покупать на пять. Нежить - ничего, покуривает. Как-то невзначай перешли ко второй бутылке; колбаса осталась в прикупе при двух пасах. Затаился, ловлю момент. Вот он. Засаживаю стакан и темню. У Нежити задрожало очко. Жир это, видать, отметил про себя и обрубил сопли. И пролетел. Это был его первый пролет. Виду не подает. Жир задергался только когда Нежить нарисовала себе птичку. Вроде, все грамотно. Но чувствую: шило у него сидит. И вот Нежить играет маяк. Я срезал карту будня, и тут Жир выкладывает шило. И пролетает второй раз. Никто, однако, не предположил бы, что ему выйдет первому крутить рулетку.

Жир на время ушел в тень. Время идет. Я заметил: Нежити неймется. Позавчера играли в ромашку и Нежити засадили в очко. Наблюдаем. Что видим? Нежить упорно ходит в хари. А у меня труп треф, девятка треф и девятка харь. "Девять третих", - говорю, изображая волнение. "Три девятых", - не сдается Нежить. А я вдруг уступаю. "В прикупе крик", - шутит Жир, однако шутка неудачная, потому что именно так и оказалось. "Стоим", - бледнеет Жир. А у меня, напоминаю, труп треф и вошки. Гальванизирую. Жду. Жир поднял глаза и с кротким бешенством меня спрашивает:"против стола играешь?" "Нет. Я склоняю." "Незаметно." Я открыл что в поносе. Мы замерли. Нежить сидит с каменным лицом, но я-то чувствую, что все у ней там внутри ликует. Я открываю тоже. Молча мы глядим на него. Наконец, бедолага швыряет на стол вошь пик и, ни слова не говоря, достает револьвер.

Я тщательно стасовал. Я - подснял. И вот Жир тянкет. Девятка. Он поворачивает барабан девять раз, сует дуло в рот и нажимает на курок. Сухой щелчок. Все делают вид, что ничего не произошло. Поехали дальше.

Теперь я - означающий, Жир - означаемый, а Нежить - туфта. Я - как давай подрезать нас литотами! Бросили кости - шесть и шесть. Что такое! Я уменьшаю - Нежить нежненько марьяжик пальчиками к себе, я склоняю - Жир опять не склоняется. Вот значит как. Тут уже и я заменжевался. Показываю Жир длинную масть - ноль внимания: сидит как дундук, лоб в испарине. "Ну и ладно, - думаю я, - я сделал что мог". И прокидываю пичку. Жир поднимается как в замедленной съемке и, глядя в упор, севшим голосом мне говорит:"Гоша, ты понимаешь, что ты сделал?" "Бывает",- говорю. Я смотрит на меня, я - на Нежить, Нежить - то на меня, то на Жир. Жир закрыл лицо руками. И вот в этот как раз момент Нежить объявляет дупло.

"Рулеточка," - подмигиваю я Жиру: Жир вдруг склонился над столом и прямо затрясся. Сдает Я. Нежити приходит фоска, мне - туз пик острием вниз, Жиру - фоска, а Яю - вафля. Я показывает вафлю, я - удар, Жир вздыхает облегченно. Но ему - харить. Пока мочу три раза и рисую на Яя дупло. Но все думают о револьвере.

И вот приближается развязка. Играется и-цзин. Все ништяк. У меня инь в червях и инь в харях, а поднебесная уже вся выложена. Правда земля - пустая, небо - наполовину. Думамаю: ебись оно конем, и подкладываю джокер. Револьвер лежит на середине стола. Жир дрожащей рукой берет из колоды, и это оказывается червь червей.

В этот момент мне даже показалось, что я вижу в утлых глазах Нежити нечто похожее на сочувствие. Как бы прочитав мысль, она сорно отворачивается.

Жир кладет, значит, на место джокера червя червей и выкладывает, торжествуя, сына правителя в нижней позиции - кругоизвивное творение тьмы вещей, а заодно и ян солнца и дэ искренности. Такие вот перемены.

"Что выбираешь, - нарочито бесстрастно спрашивает Я - рулетку? Цикуту?" "Отчего же? - говорю, - рулеточку." Но очко играет, слово мутирует, волос дрожид. А в и-цзине, как и-цзвестно, тянуть надоть, ьпока кал ода не конь ч-ица. А там - 128 карт.

"Рулетка," - повторяю твердо и начинаю лом. "Склоняю!" - поворачиваюсь к Жиру, Жир нагибается и я вставляю ему дуло в дупло. Валет. Раз, два. Бабах! Только ошметки по всей комнате! Те двое притихли. "Рога!" Хоп: опять валет. Приставляю мушку к вялому подбородку Нежити, и две струи страха, словно гроб и молния, соединяют на миг лоб ее с потолком. "вымЯ! " - кричу я (Я)ю и простреливаю колоду посередине. (Я) теряет лицо. "Полночь," - говорю я и, хлопнув дверью, выхожу в коридор.

Никого нет, только доносится шум, жилой, живой, приглушенный тонкими стенками. Иду в самый конец: автомат один на все общежитие. Дело в том, что я обещал позвонить Слону до одиннадцати. И вот теперь длинные гудки - никого нет дома. Мне не хочется сразу возвращаться в комнату и я заворачиваю в правое крыло. там есть маленький балкончик. Справа и слева - наши оштукатуренные стены без окон, под ними дворик, детская площадка. Я частенько захожу сюда вечерком. Во дворе никого нет, но расположение стен такое, что сюда доносятся то обрывок разговора, то лай собачий, то вдруг шум машины и скрип тормозов, хотя до улицы Орджоникидзе отсюда метров двести, не меньше. Ветра здесь почти никогда нет. И тепло. Все-таки весна, черт возьми! Клейкие листочки и так далее.

Ладно. Возвращаюсь. Сидят. Жир притухший совсем. Зато к Не с утратой жизнекорня вернулось вдруг мужество. Встрепенулся:"ну, в бисерок?" "Поехали," - соглашаюсь без энтузиазма. Кругом бардак, грязные стаканы, потолок забрызган мозгами. Кидаем на пальцах. Жиру выходит метать, мне - заказывать икру, а Не - хогом, то есть стоппером, угадывать когда у кого бисер и останавливать икру. Заказываю красную. Жир метнул: черва. Прикрываю свой лист ладонью, пишу р. Опять везет всю дорогу. Махнулись. Заказывает Жир. Заказывает черную, приносят красную. Даже не интересно как-то. Но посматриваю на Не. Я больше - ростов, сочи, а Не, я знаю, силен в этом деле, позевывает. Это обычно не к добру. Настает жиров черед быть хогом. Хогу думать особо не надо, но зевать тоже не стоит. А Жир точно в спячку впал. Позеленевший, обмякший. А мне что? В поддавки? Чувствую: у Не уже есть. Кричу:"рыло!" Приехали. Вот он, голубчик. У меня - сер, а у Не - как я и думал. Жир устало разворачивает листок, там - ер. "Извини", - говорю, - се ля ви. Поедалочка выходит. Вы приготовьте все, я сейчас приду." И выхожу.

Не то, чтобы я еще надеялся, даже не для очистки совести. Честно говоря, мне захотелось пройтись, размять ноги. И все же, огорчаюсь: Слон не подходит. Не дождался. Неспеша шагаю обратно. Не стоит у двери. Сначала не понял: что стоит, кто стоит. Потом дошло. Плохо, вижу, дело.

"Открывай, не валяй дурочку," - бубнит в дверь Не и вопросительно смотрит на меня. "Щас, щас," - доносится оттуда. Смотрю на часы. Полвторого. "Жир, - опять пытается Не, - Жир, а Жир, что ты там затеял?" Ухо к двери. Ничего. Только шорохи какие-то. Неясного происхождения. Пытаюсь, конечно, что-то, ковыряю как могу, но ключ точит изнутри. Заглядываю к соседям. Рубик спит. В темноте нащупал на подоконнике отвертку, спотыкаюсь о кружку на полу, кто-то переворачивается со стоном на другой бок, бормотнув что-то бредовое.

"Я буду отжимать," - говорю Не, - а ты - дави". Дверть подалась, язычек вышел. На соплях же все. Свет горит. Никого нет. Окно распахнуто. Настоящий разгром. Валяются носки, ботинки. Моя простыня на полу. К перекладине рамы прикреплен как бы канат. Сначала привязана простыня. Ее конец связан морским узлом с другой, далее носки, опять носки, к ним привязаны кальсоны, шарф, еще что-то. Вся эта херня свешивается на улицу и обрывается где-то на уровне третьего этажа. А на асфальте под нами распластался Жир. Руки, ноги в стороны, полусогнутые. Лежит как фашистсткий знак. Ни шевеленья какого, ни стона.

Я в коридор. Лестница. Вниз. Выбегаю, язык на плечо, и что же вижу? Ничего. И следа никакого. Уполз.

Прошелся я туда-сюда, дошел до текстильного. Вернулся. Обошел вокруг для очистки совести. Продрог слегка. Поднимаюсь. Сидит. Что я и подозревал. Вид - краше в гроб кладут. Молвит: "Извини, Игорь. Как-то я смалодушничал." Я только вздохнул в ответ. "Но я готов," - говорит Жир. "Ой-ли?" Вместо ответа он засучивает рукав и кладет руку на стол. "А ремень?" Молчит. "Понятно." Вытаскива из своих брюк ремень, перетягиваю ему выше локтя. Он послушно сжимает и разжимает кулак, пока я ищу шприц. Втюхиваю ему пару кубиков промедола. Зрачки расширились, волосы короткие зашевелились. Молчит. Потом говорит: "я поставил." Действительно. На плитке нашей сковорода стоит. Вчерашняя вермешель начинает уже шипеть.

"Ну и ладушки. Я начну." Разыгрываем как обычно - в станиславского. Сначала одну, говорю "дама". Он - тоже. Я кладу три. Задумался. Чувствует, что там фуфло, а вскыть - очкует. Наконец выдавил: "еще одна дама", кладет. А я ему: "еще три". Серый весь стал. От нерешительности. Еще одну. А я - две. Вдруг решился. Кричит: "не верю!" А вот они сверху: пиковая и трефовая. Не дрейфь, или не играй совсем. Карты в сторону, тарелку под лороть, начинаю резать выше запястья. "А яко же веровал еси" - болтовеней его отвлекая, как маленького, аз воздаю. Больно ему, скрипит зубами, несмотря на укол. Жалко. А что делать? Жилы, нож тупой, конечно. Но игра есть игра, есть - так есть, ебать - так королеву, так? Отрезал кое-как, бросил кусок на сковородку, шипит, помешал ножом. Теперь Жир ходит. "Четыре туза", - объявляет. Совсем ума лишился. Не верю, естественно. Оказывается правда, 4 туза. Стали меня есть. И все же я проигрывал реже. Жир уже в одних брюках, то там, то сям торчат голые кости, а я еще имею какой-то вид. Все-таки я играл пособранней, хотя местами и я плыл, терял концентрацию. Поедалочка вообще никогда легкой не бывает. В какой-то момент показалось, что Жир взялся, вот-вот настанет перелом. "Э-э, не-ет. Поздно, Жирушка", - сказал я себе. Я "стиснул зубы" и так ждал, когда Жир "рухнет". Когода ели мой член я даже привкуса мочи не чувствовал, так устал. Вымотался. Дальше было еще мучительней. Все эти бронхи там, железки. Свои, чужие. Отскребаешь последние вермишелины, а вся эта требуха стоит в горле. Бр-р. Хоть бы портвешком сплеснуть. Жир жилистый, я говорил. А как я ел его сердце! Я натурально им давился! Ужас. Поедалочка вышла дико затяжной.

Уже под утро появился Не. Увидел разгром, кровищу и то, что от нас осталость, вышел. Вернулся не один. За ним шли Я и незнакомый мне парнишка в очках. "Опять до объедков дошло", - заметил Не как-то даже брезгливо. Новенький по-хозяйски достал с жировской полки скатанный в трубочку ватман. Не тут же развернул его, сгреб на старый чертеж наши с Жиром останки и стряхнул в мусорное ведро, накрыл крышкой, чтоб не воняло. Сел. "Жить!" - закричал я сквозь крышку.

Нежить встрепенулась, обретая вновь жизнекорень. Очкарик оказался Виталиком со второго курса. Я поменял третье лицо на второе и, тут же, на первое.

Я распечатал новую колоду.