ВИКТОР И МАРИНА


       Виктору Кисленькому посвящается

Виктор вернулся с АТС в 7. В лифте он не мог шутить, то есть трогать за места жирную Раю, мешал, почему-то, окурок в лужице собачьей мочи; Раечка доехала до 1-го и без него прекрасно, обидно другое: Жанна, тварь такая. Прости, Господи. "Рая, хата с края" - Виктор в ванной на стиральную машину положил плащ и, не здороваясь, прошел и лег в комнате. Дождевая муть струйками текла на кафель. Не сразу, с поясницей, обмотанной мохеровым шарфом, вошла, спотыкаясь о кота, Марина и поставила на стол суп с курицей. Над тарелкой стыл пар. Первой заговорила диктор Веденеева, но тут же звук пропал. Виктор слез, ебнул кулаком по "Рубину" - звук не появился, исчез цвет. Сел есть. "Пнёв-то, еби его мать, а? Уволился. Что, рада, блядь?" Ложки полетели в ответ на стол. И полотенце - на пол.

Вернулась на кухню домывать вспученный линолеум. Зачем? Прислонилась лбом к черному от вечера стеклу.


НА БАЛКОНЕ

Помои", - крикнул он в направлении кухни на всякий случай (суп ему понравился), открыл балконную дверь, постоял минуту, плюнул, но от ветра плевок загнулся в балкон ниже этажом; произнес удачное "ветер в харю - я хуярю" и запер дверь на 3 шпингалета.


ПЕНА

В квартире Смирновых в тот вечер готовили необыкновенное печенье. Настя у окна пряталась от жара. "Что там?" - окликнула ее Эмма Матвеевна и с непереносимым скрипом вдвинула противень в духовку. "Моросит."

С некоторой натяжкой можно сказать, что главенствовала тут Настя, а Эмма Матвеевна была исполнителем. Настя с трудом вспоминала, что она делала шесть лет в Архитектурном Институте, но блюла тамошний обычай: в случаях исключительных печь портретное печенье. Из теста вылепляют лица (как правило профили) участников грядущей трапезы. Каждый должен будет съесть собственное лицо. Лучше всех вышел Илюша. Он лежал ближе к огню и раньше начал покрываться корочкой. Пунцовая Эмма Матвеевна вышла на минуту из кухни и оперлась о притолоку лидушиной комнаты.

Лидуша читала латиноамериканский роман. Она расположила широкие бедра на диване наискось; одной рукой обняла лодыжки, в другой держала книгу. Через каждые полторы страницы она опускала книгу на грудь. Взгляд блуждал по потолку. В такие минуты ей хотелось, чтобы начался сердечный приступ, и тогда она сказала бы себе: "мне плохо, мне, между прочим, очень плохо, но я держу себя в руках, потому что надо жить". Она посмотрела на Эмму Матвеевну. "Дура", - думала Эмма Матвеевна. Она вернулась на кухню. Сосед сверху, Настин начальник, стучал чем-то в пол: вот-вот в плов посыплется штукатурка. У них тоже готовились к празднику.

Раздался звонок. "Гулёны возвращаются!" - закричала Эмма Матвеевна. Валю повели раздеваться в комнату, оставив Илью в тесной прихожей с Настей. Настя улыбалась растерянно-выжидающе. "Я не хочу", - сказал Илья. Настино красивое лицо сморщилось, глаза помутнели, она оперлась о вешалку. "Ты не мог бы хоть в этот день обойтись без... без этого?" Илья в ботинках зашел в их совмещенный санузел. Звякнула задвижка, что-то отчетливо заурчало, и с пугающим грохотом ринулась вниз вода из бачка, и затихающий рокот вновь усилился, изменил тембр, когда он приоткрыл дверь и опять оказался в прихожей - там уже никого не было. "Черт с вами", - сказал себе Илья.

"В этом определенно есть что-то символическое, - поднял рюмку с клюковкой Павлик", - поедая себя, мы как бы заново потом себя рожаем, обновляемся. За обновление!" Илья взял печенье. "Это как сейчас мода такая: собственную мочу пьют. От рака", - брякнул Николай Петрович. "Тьфу!"- рассмеялась Эмма Матвеевна, а Лидушку так разобрало, что она опрокинула себе тарелку на платье.

..."Мне почему-то кажется, - сказала Настя, - что все будет нормально. Ты устал. Я устала. Поедем опять в Коктебель. Ты представь себе..." Ветер изрядно трепал верхушку тополя, которая была почти на уровне балкона. "Капает", - сказал Илья. Настя посмотрела вверх на неспокойное небо. Но большая капля на запястье поблескивала пеной.


РЕИНКАРНАТОР

Геннадий прикрыл дверь материной комнаты, но и через дверь густая ругань Веры Ильиничны сюда проникала. "Опять недоглядел: разжилась у кого-то", - пояснил Геннадий. Он называл это матопсихозом. "Вы посидите в моей комнате, а я выбегу с Сучкой." Та, действительно, повизгивала от нетерпения. "Су-учка, Су-учка, идем, хоро-ошая..." - он со всей возможной для себя, надрывной нежностью похлопывал дворнягу по жесткой попке. "Когда он вернется, спроси его, он любит", - посоветовала Инна Олегу. "А что там?" "Мол, это он в память о жене, которая сбежала. А она на самом деле Жучка." "Господи" - вздохнул Олег. Мамаша долбила теперь каким-то тупым предметом в дверь.


ГАРМОНИСТ

Ефим Вавилонович ткнул прутиком и спросил: "ты гниль?" Гнилое с коричневой кожей яблоко проткнулось и в некоторых местах вспенилось белым. Такие же, сросшиеся боками, удерживались вместе целофаном. Но и целлофан разлезся. Он отвернулся. Его брюки поверх бот собирались в складки, обтрепались. Он ступал по грязи. Темнело. "Ты бы это... не надо, не надо..." - уговаривал Ефим Вавилонович, подворачивая все влево, в глубь бесконечного леса.


ГАУ-ГАУ

В скучнейшей тиши Асташковского садика, у ограды, он тщательно разжевывал что-то. Метрах в ста тропинка через пролом выводила к железнодорожной насыпи; по шпалам криво трусила в сторону Красных Домов кабысдошка, прижав перебитую конечность к косматому брюху. Завидев их, кабысдошка прибавила.

"И что там?" "А вот это тебя не касается", - ответила Верочка и отвернулась, шмыгнула носом, как бы выговаривая звук "г" задом наперед. Она вгляделась в далекие облака и не отгадала, где кончаются кучевые дымы из труб комбината. Там работала мать.

Они вышли на мост. Огни города дРеБеЗжАлИ в черной воде; дуло. "У него вчера стреляло в ухе", - сказала мать. Они прибавили. Верочка не поддержала разговор.

А собачка уже миновала погромыхивающий под ними мост и, лишь насыпь сошла на нет, свернула в заросли орешника и немедленно была за это наказана: обсыпана мелкого помола влагой. Они разговаривали. "А потом?" "А? - переспросила мать, - а потом родилась ты." "Вот как, - думала Вера, - это поинтересней, чем подслушивать в душе." Но ей было неинтересно.

"Вер, луна." Рельсы, поблескивая, плавно поворачивали к Красным Домам. "Дура", - думала Вера. Она глянула на светило, к которому вновь подступали серые клочья и вспомнила отца. Лет в тридцать он уже имел лысину в полголовы. "Гау-гау-гау, - покатилось по дистанции от Красных Домов и где-то за спиной отозвалось, - рау-рау-рау."

Он шел теперь метрах в полустах сзади.

В отряде ее звали "Верочка-наглые-глазки." "Мам, а что он делал там, у ограды?" Мать резко обернулась к ней. "Да ссал", - ответила она грубо. Серое лицо ее теперь не выражало ничего. "Нет, - сказала Вера. Но она не думала об этом. Вера восстанавливала и как бы расшифровывала вчерашний вечер, тот скучного помола шепот. Шепот.

Ирэне Васильевне показалось, что сумка оттянула руку до земли. Остановились. Осталось немного. Они не заметили, что он догнал.

"Вер, почему от железных дорог так всегда пахнет?" Тут он кашлянул. "Козел!" - взвизгнула от неожиданности Ирэна Васильевна, вскочила, схватила сумку и пошла. Алексей вздохнул и стал шарить в карманах брюк (но пачки не было и там). Он суетился под Вериным оценивающим взглядами. "Это он, мам?" Ирэна Васильевна не ответила, но ход сбавила. Вера поняла, что "да". "А мне от вас ничего не нужно. Хорошего отношения вашего мне не нужно", - начал Алексей с обычным для него надрывом. При каждом шаге полы его позорного польтеца вспархивали поочередно. Внезапно вынырнула откуда-то кабысдошка и криво затрусила впереди, прижимая к грязному брюху тонкий хвост. Ирэне Васильевне, наконец, надоело слизывать слезы молча, и она затянула тонким голосом: "и-и-и"; Виталька вырвался из цепкой сестриной руки и завыл в унисон, сбоку от мамки, безуспешно пытаясь обнять ее на уровне бедер; Алексей, видя, что дело принимает такой оборот, пустился в объяснения, которые становились все сбивчивей. "Да ладно вам всем!" - вдруг заорала Вера, и все замолчали. "Сейчас возьмем такси и поедем, Вы выпили, что ли, Алексей Германович?" Но от Алексея Германовича пахло не вином, а, как ни странно, рыбой.

И Вера догадалась: "А, вон что. Он ел там рЫбУ."


СМЕРТЬ В ВЕНЕЦИИ

Тот, кто и был, вероятно, Ворониным, влез в зуб щепкой от спичечного коробка. Его перекосило. Баба отодвинулась и отвернулась к окну, в профиль к Печеному, разглядывающему ее в зеркале заднего вида. "Сука", - равнодушно заметил он как бы в адрес борзо маневрировавшего "УАЗика". Воронинская баба ему откровенно нравилась. Глянула на него через зеркало и отвернулась вновь. Немного выпученные, но не еврейские глаза. Крашеная пасть; скулы как у какой-то артистки. Какой? Очередь на остановки шарахнулась от веера грязи. Он встрял: "Зоя, а вы приходите и сами все увидите." Воронин нагло хлопнул по тощему колену и расхохотался. "Закрой окно", - сказала Зоя, и Воронин стремительно завращал дурацкой ручкой. Капли действительно задувало внутрь, хоть ливень и перешел уже в сизую морось. Табло на крыше ДК показало сначала +12, потом 19.37. Воронина уставилась теперь в вылинявшую ткань чехла, прислонив правое предплечье к стеклу и сжав крашеными когтями ухо. "Прямо Лондон какой-то", - попытался опять Олег Печёный. Видно от глаз и выше. Рыжие вихры ворошит сквозняк; черные корни волос; кромка высокого лба. Демонстративно поправил зеркальце. Край пестрого платка торчит из-под застегнутой пуговицы плаща. "Здесь нет левого поворота". "Твои трудности, командир, - он хмыкнул на "командире", - я прав?" Печеный потерся пористой красной шеей о воротник. "Эх, Зоя, Зоя", - думал Олег. Зоя теребила высовывающуюся из кармана сиденья щетку. "Короче, - сказала она, - иди к нему, или к шурину, или к деверю, я не знаю. К девкам его вислозадым. Ты меня понял". Воронин заерзал сзади, поцыкал зубом и вдруг заключил решительно: "пиздец".

Старик оступается и растягивается почти в шпагат, зонтик с торчащей спицей - вперед, заслоняясь от удара. Ему вдруг показалось, что внутренности его уже выскочили на асфальт. Олег вдавил педаль в пол, лысая резина скользила. "Волжак" его, виляя, замирает в метре от старичка. Зоя трет подбородок: она ударилась о сиденье Олега.

Старик неуклюже подбирает под себя ноги, не с первого раза встает из лужи, подходит. Олег опускает стекло. Старик - не такой уж и старик, просто подзаборная пьянь. Он просит сигаретки, выдыхая в открытое окно облако перегара. Когда он приближает лицо вплотную, Олег резко открывает и захлопывает, уже газуя, дверцу, рассекшую наискось мышцы и кожу лба. Зонт хрустит. Откатившийся мужчина не двигается.

К нему подбегают юноша и девушка, помогают встать, вытирают ему платком кровь. "Пидарасы, пидарасы, - стонет мужчина, - я убью их, убью." Он поднимает зонт, но зонт ни на что уже не годится, и Иван Андреевич швыряет его в мокрые кусты. "Вы где живете?" - спрашивает Юра. "Да здесь. Ой, как больно!" И вдруг понимает, что ему не больно. "Я запомнил номер, - говорит Юра,
- 19 50 МОК.
- О, Господи, - говорит Лена.
- Что?
- Девятнадцать пятьдесят. Какой сегодня день?
- Вторник. Что случилось?
- Сегодня же "Смерть в Венеции"! Я же все время помнила: вторник девятнадцать пятьдесят. Ты что, не мог напомнить?
- Ладно, не дергайся, - говорит юноша, косясь на Ивана Андреевича, - все равно придем к концу уже. Чего уж теперь.

"Мразь", - думает Зоя. "Уеду я отсюда." Волга 19 50 МОК стоит на обочине в километре от места несостоявшегося происшествия. Олег опустился жопой на край асфальта и вертит красной мясистой шеей вправо-влево. "Артур, - говорит Зоя мужу, - скажи ему. Надо ехать."