ВДВОЕМ

Дело в том, что это был конец сезона, самый разъезд, и продвигались мы в нужном направлении не слишком успешно. А время поджимало и с деньгами было не все в порядке, а так как питались мы больше ночами, обтрясая намеченные днем грушевые, сливовые, а то и персиковые деревца, то и с желудками не лучше. В результате у Лены окончательно установилось настроение ровное и сумеречное. Мы устали. Столько дней проводить друг у друга на глазах нам еще не доводилось; выяснилось, что в этом нет ничего простого и естественного, как казалось в начале, когда неудобства не раздражали. Мы как-то спали с ней (в прямом и в переносном смысле) на пляже: сон прерывался то запоздалыми купальщиками, то ранними пограничниками; уже когда у нас было жилье, холод (мы попали под ливень) заставил нас пристроиться к окружившим костер студентам - те пели под гитару и ели непрожаренных скрипящих мидий. Это был нуднейший из вечеров. Далее, катер на Жирную Прорезь уплыл без нас и Лена ни словом не упрекнула меня. Мы выпили по этому поводу местной бормотухи.

Мы выпили и вчера, напросившись к поздоровавшемуся на собственную беду ее знакомому. Мы возвращались в два и, шваркая мерцающую прожилками пены водичку ногами, Лена призналась: "я сейчас не знаю: смогу я без тебя жить, или нет. Но, скажем, с тобой жить - это лучше сразу в петлю, правда?" Я вздохнул, потом плюнул в сырой песок и закурил. "Извини", - обронила она блекло и дальше молчала, разбрызгивая упорно прибой крепкими ногами в закатанных по колено джинсах на голое тело. На утро у обоих болела голова.

К этому дню ее кожа приобрела необходимую матовость (без купальника Лена почти не загорала), а моя - пятнистость. Было за тридцать, но лезть в воду, дежуря по очереди у вещей мы не стали, хотя добираться предстояло по суху, так как на "Ракету" до Потных Ног мы не сели. Об автобусе не могло идти речи, и мы отправились на шоссе голосовать. Частник подбросил нас за сучий рубль до Слизи, так что Ленины прогнозы не оправдались: мол, "мы так и останемся здесь навечно, в этой дыре". Мы домчались еще не было одиннадцати. Сидя сзади, она позволяла себе замечания вроде: "езжайте помедленней, прошу Вас: меня мутит на поворотах" - единственно оттого, что я люблю скорость. К счастью, мы как бы не существовали для нашего угрюмого водителя.

А я люблю их, дороги! И в широком смысле люблю - с этим ничего не могут поделать ни наши вокзалы с их залами ожидания, ни соседи по купе, непрерывно жующие потные куриные ноги в фольге; и собственно дороги. На этот раз я брал с собой этюдник. В дни, когда Лене нельзя было купаться, я не купался из солидарности и мы отправлялись пешком в небольшой поселок с названием Кровавый Отдых. Пока она покупала (или воровала) фрукты, я пристраивал на обочине треногу и в технике темперы запечатлевал извивающуюся рекой дорогу у места впадения ее в поселок. Уезжая, я оставил этюдник с красками хозяйскому племяннику: он ими раскрашивал собранных им же со дна рапанов.

В Слизи мы перекусили прямо на автовокзале, причем я уже привычным движением сунул за пазуху стакан сметаны. В кассе были билеты на икарус, идущий через Заброшенность на Морское, и тут я, презрев недостаток денег и времени, принял волевое решение ехать в Еврейский Погром. Лена как будто повеселела, потом уснула у меня на плече и, отказавшись покинуть автобус, продолжала таким образом спать, пока все остальные осматривали замок. На обратном пути она уже не спала, но делала вид, что спит.

По возвращении в Слизь мне пришлось вплотную заняться изучением расписания. Картина складывалась неприглядная. До Заброшенности ничего не было, зато был автобус до Жирной Прорези (куда мы, кстати, так и не попали) и целых три до Переполнения, шедшие через Старую Блядь, но билеты остались только до Врешь.

Когда мы прибыли во Врешь, уже стемнело. Сдали вещи. Из камеры хранения поплелись по аккуратненькой аллее к центру - искать ночлег. Дул ветер. С танцверанды его порывы доносили вместо рока раскаты хохота: как выяснилось позже, здесь гастролировал областной Театр Топонимики Жеста. Мы же - и это стало уже привычным - смотрели разве что под ноги, молчали, каждый думал о своем. Впрочем, что может значить "о своем?" К тому же я, как говорит мой друг, слишком умен, чтобы думать.

Но данные записки неумолимо свидетельствуют, что умен не настолько, чтоб не вспоминать. Итак, мы достигли пятачка, где собралось человек пять таких же как мы. Здесь и суждено было свершиться чуду. А пока, мужчина в майке с бретельками смерил нас взглядом и спросил: "вас двое?" Вопрос показался мне бессмысленным, но я заблуждался, ибо Лена, опередив меня, вставила: "нет-нет, один и один". Я наступил ей на ногу и, видимо перенес на нее большую часть своего приближающегося к центнеру веса: она сжала зубы, но стон вышел наружу и остро напомнил мне те звуки, от нечленораздельной выразительности которых останавливались прохожие - мимо нашего домика они спускались к пляжу. (Из-за того, что Лену бесило слышимое в перерывах покашливание из-за фанерной переборки, мы занимались любовью большей частью в отсутствие хозяев, то есть днем.) Мужчина ждал, когда мы выясним наши отношения, продул папироску, помял и сунул в угол рта. Тут молчавший до времени некто заговорил.

Он, похоже, стоял рядом и, следуя местному этикету, не мешал. Тут он вдруг выдвинулся как-то плечом и предложил за сучий рубль два места до Сопливой Сказки. "С двоих?" - пошутил я, чтобы скрыть волнение. "С каждого," - не понял тот на всякий случай. Он был из тех, что потеют наоборот: снаружи вовнутрь. Я торговался: "столько до Кровавого Отдыха берут." Но опять вмешалась Лена. "Хватит. Я устала", - просто сказала она, и, слегка ошалевшие от удачи, мы бросились из последних сил за вещами.

Но еще не в этом заключалось чудо. У наших новых попутчиков, благообразной пары, отдыхавшей в Кастрополе, пропадали два лишних билета от Симферополя! Дальше все катилось как по маслу. В Сказке мы без приключений сели на поезд. Лена оставила сумку на полу, залезла на верхнюю полку и мгновенно уснула на голом матрасе. Я рассовал кое-как вещи и последовал на этот раз ее примеру.

Я спал, как выяснилось, довольно долго. Всю ночь мне снились кошмары. Под утро меня начали душить. Я проснулся. Оказывается: Лена лежит на мне и часто дышит мне в лицо. Мой рот прикрыт ее ладонью. "Тихо, тихо, ты что, все спят." Я успокаиваюсь. Спрашиваю: "где я?" Ей смешно. На этот раз она закрывает мне пальцами глаза. Мой рот теперь свободен. Она целует меня так вдохновенно, что все во мне, а не только то, что должно, начинает шевелиться, просыпаясь. "Ну и где мы, как ты думаешь?" - спрашивает она, переводя дух. Я привстаю. В утренней дымке - станционные постройки, трехэтажные дома у вокзальной площади, почтамт. Поезд трогается. Почти безлюдный перрон. Это была Сыворотка.

          * * *