Л А С Т И К

Мы любили наблюдать за ним утром, когда он выходил на ступеньки "дачки" делать "зарядку".

Сперва делалось дыхательное упражнение. Оно, видимо, требовало сосредоточенности. Сперва его большое тело замирало - пятки прижаты друг к другу, руки опущены, веки полузакрыты. И вот движение начинается: пятки отрываются от пупырчатых вьетнамок, икры напрягаются, руки отслаиваются от боков. Надувается живот, нависая над белыми трусами, за ним расширяется грудная клетка, и так, впрочем, достаточно просторная, руки идут вверх, открывая незагарелые с кустиками вьющегося волоса подмышками. На какое-то время он так замирает, вытянувшись на цыпочках, надувшись, и выдержав положенную паузу, осуществляет выдох, но уже не плавно, а толчками, скруглив губы, с напряженным лицом. Затем все повторялось.

Перед следующим упражнением он обычно долго расставляет ноги, отмеряя ширину своих плеч, чуть сдвигает, чуть раздвигает ступни, переезжая то носками, то пятками. У него широкие мясистые плечи, с островками не выгорающих черных волос на них, и на спине то же.

Потом он вытягивает руки вперед и резким движением разводит их, пытаясь завести хоть чуть назад. Он делает сразу три таких попытки. Безуспешно. Тогда он делает по-другому: сгибает сначала руки в локтях и лягает уже локтями воздух сзади себя, но мясо спины опять не пускает, оно отпружинивает руки обратно. Снова разгибает руки. Снова сгибает. Помогая себе он издает иногда звуки, что-то вроде "хы! хы!"

Следующее упражнение сложнее. Он закидывает одну руку за голову, а другой ловит ее со стороны спины снизу. Ему удается всегда поймать только за кончик один палец, за который он пытается подтянуть всю руку, по крайней мере - перехватить поудобней. Это, видимо, невозможно. Пахучие струйки пота текут у него по спине и по хребту. Он корчит смешные гримасы, меняет руки.

Но это не все. Чуть переведя дух, он приступает к наклонам в стороны. На боках его складки жира поочередно то расправляются, то надуваются пузырем. Делает он это выпрямив спину, подбоченясь.

Самое интересное на наш взгляд - "рубка дров". Ноги вновь становятся примерно на ширину плеч. Он закладывает сцепленные в "замок" волосатые кулаки за голову и, слегка согнув жирную спину, с шумным выдохом обрушивает их вниз, заканчивая движение между расставленных тонких ляжек.

Ноги у него, впрочем, вовсе и не тонкие, но по сравнению с чрезвычайно массивным туловищем, которое на них сидит, они кажутся хлипкими, особенно икры, хотя и они, опять же, выпуклые, со вздутыми венами.

Но вот приходит черед приседаний. Руки вытягиваются вперед, он чуть прогибается в спине и приседает. Он никогда не сгибает колени полностью, всегда на один и тот же угол, близкий к прямому. В этом положении он выглядит устремленным вперед. Мы ни разу не слышали, чтобы он выпускал газы из кишечника, как делают при этом многие, но скрип и похрустывание из правого колена слышны ясно, даже когда он обматывает колено резиновым бинтом. Он часто дышит и вытирает пот.

Это, собственно, все, потом следует вновь, как в начале, дыхательное упражнение, но оно уже выполняется им нечетко. Чувствуется усталость. Сделав "зарядку", он куда-нибудь присаживается, а то и наровит прилечь. Создается даже впечатление, что он не "заряжался", а, напротив, - тратил тут, перед своим домиком, остатки запасенной когда-то, во время сна, наверное, энергии.

Упражнения не менялись от утра к утру, число повторений и, тем более, порядок их - тоже.

Жена его зарядку не делала. Она, впрочем, не была его женой, хотя они приехали вместе и снимали вместе. Она не любила смотреть, как он делает "зарядку". Это зрелище смешило и огорчало ее. Вставала она раньше, чистила зубы, быстро споласкивала лицо и низ живота холодной водой из крана и сразу приступала к приготовлению завтрака. Мы любили наблюдать ее проворные и экономные одновременно движения. Она и сама нам тоже нравилась. Она была высокая, худая и какая-то выцветшая, особенно глаза и волосы на голове.

Готовила она на плитке, что стояла в сарайчике, где в клетках сидели хозяйские кролики. Пока каша или яичница разогревались, она с ними беседовала. Как правило она касалась с ними только незначительных тем, да и был это каждый раз скорей монолог, чем диалог. Кролик - наредкость глупая тварь, с таким же успехом она могла бы делиться своими заботами с той же яичницей, что, впрочем она и делала, но гораздо реже. "Ну давай, давай", - говорила она ей.

Перед тем, как поставить завтрак, она будила его, чтоб он успел сделать зарядку. Будила она различными способами. Иногда сама, срывала, скажем, травинку и щекотала ему в носу, чтоб он чихнул, или шептала ему что-то прям в волосатое ухо, в некоторых случаях использовала для этой цели Чарли, которого она подносила к нему, а уж Чарли сам трогал его лицо черной лапкой или усами, или, вдруг, язычком.

Завтракали за столом. Стол стоял перед домиком, между двумя грядками с помидорами. Погода установилась хорошая, ясная, бархатный, как его называют, сезон. Жора садился всегда лицом к морю, которое, впрочем, отсюда никак нельзя было увидеть, его заслоняли деревья и строения океанологического института. Рядом с головой его теплый ветерок колыхал постиранные Эллой трусы и носки, сохнущие на веревке полотенца и купальники. Он отстранял их движением руки, как назойливых мух, которых здесь, кстати, много меньше, чем в более известных местах отдыха.

Ел Жора долго и нехорошо, неаккуратно, все время при этом говорил что-нибудь, так что каша вываливалась изо рта на тарелку. Элла не обращала уже на это внимания, она привыкла, и вообще его она, как правило, не слушала. А зря. Рассказывал-то он интересно, остроумно, особенно когда злился, а злился почти постоянно. "Жора, - торопила она его, - ты опять останешься без своей газеты." Он вскакивал, глядел в ужасе на свои дорогие массивные часы, остатки пищи стряхивались в пустую консервную банку у двери. Что нас первое время раздражало.

Купив в киоске у почты газету, они шли, наконец, вниз, на пляж. Они обычно ходили на дикий пляж, где радиотелескоп, там меньше народу и чище. Они устраивались у мола на хозяйском покрывале. Нам нравилось смотреть как они переодеваются. В кабинку они заходили вдвоем, хотя им было там явно тесно. Сняв с себя все, он наровил похлопать Эллу по девственно белой попке, или потереться об нее чем-нибудь, но она быстро надевала один из купальников, которых она привезла сюда четыре, и выходила. Ее раздражали почему-то запах мочи и розовые от крови тампаксы на полу. Поэтому чаще они переодевались прямо там, на пляже.

Он тогда обматывался полотенцем. Полотенце плохо держалось на нем из-за отсутствия талии. Одной рукой он придерживал спадающее полотенце, другой освобождался от застрявших где-нибудь на коленках трусов. Наконец трусы падали в песок, Элла подбирала их со вздохом, встряхивала и засовывала в пластиковую сумочку. Элле было всегда интересно, удастся ли ему на этот раз надеть плавки, не показав всему пляжу кусок прыщаво-белой задницы или свисающие розовые большие и пушистые яйца. Она любила не без озорства заглянуть ему в тот момент снизу под полотенце. Сама же она переодевалась неинтересно: просто и быстро, почти не прикрываясь.

Иногда на пляже к ним подходил кто-нибудь из администрации Дома Творчества поинтересоваться, состоится ли лекция. Он откладывал в сторону свою книжицу на английском языке, снимал очки с роговой оправой и начинал их протирать платком. "Обязательно", - говорил он, или: "вне сомнения." "Мы повесили объявление, - говорили ему, - публика должна собраться, даже наверняка соберется, здесь же, сами знаете, развлечений нет: видео и пиво врозлив, да и то не каждый день. Зал будет полон, не волнуйтесь." "А вот на этот счет я, поверьте, нисколько не волнуюсь. Это ваше дело," - отвечал он и вновь брал в руки затрепанный бестселлер. "Наши условия Вас устраивают?" - спрашивал тот, слегка смутившись. "Вполне". "Окей" - говорил человек, или вспоминал какое-то другое английское слово и уходил. Мы знали, что лекции не будет, но наш этикет не позволяет нам вмешиваться открыто в такого рода дела.

В сентябре пляжи здесь почти пустынны, и вода чистая. В то же время восточней, в Алупке, например, сесть негде, не то что лечь. Они ездили туда один раз, да и то приехали уже в середине дня: кроме всего прочего они хотели помыться там в душе при гостинице "Крымская". Это им удалось, но не доставило удовольствия, они провели два часа в очереди, к тому же Элла потеряла там кольцо. Жора мылся в носках, потому что забыл вьетнамки дома и боялся заразиться грибком. На рынке они почти ничего не купили, фрукты были дорогими, мятыми, грязными, а у Эллы, кроме того, здесь уже вторую неделю был расстроен желудок. Они спустились на санаторский пляж, где было тесно и грязно, жужжали мухи, и уже разделись, чтоб искупаться, но тут Элла вспомнила про кольцо. Кольцо было недорогое, но это был подарок, кроме того Элла настаивала на том, что это дурная примета.

Делать нечего, они поднялись к гостинице. В душевой кольца не было. Администратор была молодая женщина. От нее чуть пахло портвейном, который продавался здесь на каждом шагу. Она посоветовала заглянуть под решетку стока, в отстойник. Так Элла и сделала. Но под решеткой слежались заплесневелые волосы и прочая гадость, и она не решилась в там ковыряться. Они уехали ни с чем.

Жора, судя по всему, неплохо плавал. Он мог не вылезать из воды часами. То он плыл на спине, то, почти целиком спрятав голову в воду, делал поочередно размеренные, даже замедленные взмахи руками. Иногда он вдруг начинал как-то даже выбрасываться из воды, вспенивая ее ногами. "Баттерфляй, баттерфляй," - кричали тогда ребятишки. Но сделав взмахов пять, он, видимо, уставал и отдыхал, прямо там, в воде, лежа на спине, покачиваясь на волнах, если они были. Но особенно он любил плавать с маской. Мы видели тогда его возвышающиеся над поверхностью ягодицы, часть спины и трубку, из которой то и дело выбрызгивались фонтанчики. В целом же нам неизвестно, что он делал в воде, писал ли он в нее как все или нет, но думается, это вряд ли имеет значение. Элла же его плавать не любила: окуналась, проплывала немного, стараясь не мочить голову - свои пепельные волосы она на пляже стягивала в пучок - и обратно: лежать, обмазавшись кремом, читать Лимонова, покачивая одной ногой, как рекомендовал один польский женский журнал.

Он и прыгал с волнолома, мы видели, довольно ловко, насколько можно быть ловким имея такое большое нескладное тело. Несчастный же случай и есть - случай. Произошел он, можно сказать, из-за кроликов.

Эти уроды - два серых и пять белых, с рубиновыми глазами - очень почему-то нравились им, особенно Элле. Она иногда заходила в комнатку специально, чтобы пообщаться с ними. Она просовывала руку, гладила им переносицы и они замирали в экстазе. Немного же им надо. Впрочем, много: они сжирали в день такое количество веток, капусты, а то и арбузов (на зависть Жоре), что дерьмо их потом высыпалось из клеток пригоршнями. Крысы жирели и, уже не стесняясь, бегали ночью по комнате, где спали Жора с Эллой.

Нам нравилось наблюдать за ними ночью. Для тех же, кто уже принял сан, это было обязанностью. В темноте выражения лиц более естественны, открыты. Ночи были безлунные и, когда Жора гасил свет, они погружались в полную, как им казалось, темноту. При каждом шорохе что-нибудь смешно дергалось у них на лицах, им мерещилось, что кто-то ходит вокруг дома. В действительности же никто не ходил там из людей: то кролик опрокинет в клетке банку с водой или начнет задней ногой лупить от большого ума в пол, то крыса примется пилить зубами дерево, то Чарли вдруг вскочит на жестяную крышу. Еще приходил каждую ночь ежик, а он, хоть мал, да топает громко.

Но больше всего Элла боялась носа. "Нос! Опять высунулся нос!" - будила она Жору среди ночи. Зажигали свет. "Нет там ничего", - успокаивал он ее по началу вяло. "Жора. Я боюсь. Он прыгнет на меня ночью", - привставала она на кровати. "Говорю тебе, нет там ничего", - злился он и гасил свет. На самом же деле он пару раз видел, как из дыры в обоях над их головой действительно высовывался черный крысиный нос. Но он боялся не крыс. Он держал топор у двери.

Чтобы побороть ночные свои страхи, они начинали заниматься "любовью", как они это иногда называли. Они вдруг принимались возиться под одеялом и от этого и вправду успокаивались на какое-то время, лицевые мышцы расслаблялись, лбы разглаживались. Вскоре, однако, лица принимали очень серьезное выражение, особенно у него, как когда он делал по утрам "зарядку" - оба занятия у них сохранили внешнюю форму ритуала, хотя и не в большей (но и не в меньшей, пожалуй) степени, чем наши ежемесячные собрания на скале "кошка". Во всяком случае, во время этого они почти не воспринимали окружающее, чем мы иногда пользовались.

Занимались они "любовью" подолгу и со стонами. Одеяло скидывалось, Чарли дремавший в ногах, спрыгивал на пол. Ласки становились все менее прихотливы, ритм движений убыстрялся, выражение муки появлялось на лице Жоры. В момент наивысшего наслаждения он вдруг начинал подвывать как собака, которой прищемили ногу. Элле очень нравились его подвывания, и нам тоже: такие странные для его огромного тела. Дальше она начинала его теребить, спрашивать что-нибудь, он же лежал неподвижно, обливаясь потом и поглаживая для порядка эллино бедро, но по лицу было видно, что он опять вслушивается в тотчас ожившие пугающие шорохи за дверью.

Кроликов хозяева дважды возили продавать в Севастополь. Никому они там не были нужны. Самого жирного решили потому забить. Хозяйка их, Оля ее звали, вытащила его за уши из клетки. "Я сама их грохаю," - сказала она Жоре, - нет, правда." Кролика положили на пень, головой на восток, муж Оли держал его за уши и за ноги. Элла ушла за угол дома, чтобы не видеть. Оля прицелилась, размахнулась и тюкнула кроличью голову молотком. Бывший кролик задергался и затих. Элла, наблюдавшая все из-за угла, закричала. А Жора повел себя не как мужчина, он зажмурил глаза. И это все видели. А когда свежевали, и вовсе ушел в комнату. "Ему не дадим", - сказала хозяйка.

Кроличий шашлык ели все вместе, с соседом и с электриком. Элла долго отказывалась, но после второй рюмки самогона, настоянного на перегородках грецкого ореха, причастилась со всеми крольчатинки. После ее тошнило, она до конца своего пребывания здесь (в силу обстоятельств, о которых ниже, укоротившегося) мяса никакого не ела, и кроличьи носы, кстати, не гладила.

В ту ночь Жора спал в кухне на раскладушке, рядом с холодильником. Полночи он вытирал краем одеяла льющиеся неостановимо, как в детстве, слезы. Он старался ворочаться как можно громче, в надежде, что она придет, скрип его раскладушки был слышен ту ночь издалека. Уже под утро она пришла за ним. Они проспали в обнимку до часа дня.

Вот он и решил нырнуть с парапета на пристани. Это было, конечно, чистой воды мальчишество, но он должен был, мы знали, сделать это. Там было в высоту два человеческих роста, но сивухой от него еще разило на три. Завтракать они в тот день не могли. Элла осталась дома, у нее вконец испортился желудок, и он один пошел на пляж. Но пришел на пристань.

На пристани никого в этот час не было, мы же видели все в деталях, хоть и издалека. Он долго не мог решиться. Наберет в грудь воздуху, подойдет к краю, постоит полминуты и снова отойдет. Наконец решился, согнул ноги в коленях, чтобы оттолкнуться, и здесь в последний момент, видно, дрогнул, замешкался чуть и одна нога соскользнула с мокрого камня. Он падал ужасно. Та нога пошла вниз, другая, что осталась, заскользила назад, он разложился как циркуль, ударился промежностью о ребро пирса и, кувыркаясь, рухнул в воду, взметнув фонтан брызг.

Элла спокойно проспала все этот время. Ей снился длинноногий нагой юноша с головой орла. У юноши была золотистая кожа и украшавшие пах колечки волос тоже были из золота, икры его были стройны и упруги, вместо ногтей на ногах - когти. Истома разлилась по ее телу. "Нет, нет, - сказал юноша, - не сейчас, тебе надо немного подождать." "Кто ты?" - спросила она и не услышала своего голоса. Он засмеялся. "Ты будешь моей", - сказал он и, повернувшись спиной, легко побежал вверх по тропинке, напрягая поочередно ягодицы, тоже золотистого цвета. "Не уходи!" - закричала она и проснулась.

Ему помогли выбраться на берег. Весь он оказался в ссадинах и синяках, даже удивительно было, что столькими местами можно удариться за такое короткое время. Его положили на чью-то подстилку, поправили плавки, раздобыли где-то зеленку. Ребята из гидрогеологии, взяв его, разукрашенного и воняющего перегаром, под руки, помогли ему дотащиться до дому. Он сильно прихрамывал на одну ногу, но хорохорился и пытался идти сам.

Погода в эти дни ухудшилась, и было не так обидно проводить время дома. Он теперь мог не торопясь готовиться к своей лекции, до которой оставалось все меньше и меньше. Раны зажили быстро, но с правым коленом оказалось дело серьезное. Врач из местного медпункта наложил на всякий случай гипс, под которым нога совсем затекала. Эти дни Жора пролежал пластом, только вставал по нужде: он запирался в комнате, где кролики, и какал в жестяную банку из-под ивасей, которую Элла потом относила в туалет на горке. Она вообще очень заботилась о нем, покупала газеты и фрукты, мыла его из ковшика, посадив на табуретку перед домом. Они не ругались больше.

В Доме Творчества были обеспокоены. Приходил сам директор Дома, интересовался состоянием здоровья. Пострадавший заверил его, что лекция состоится непременно. Директору не осталось иного как уйти, качая головой. Лекция, кстати, обещала быть в высшей степени скучной. "Тоталитарный миф и неоконсумеризм" называлась она.

Афиши к тому времени уже давно красовались на доске объявлений института, на автобусной остановке, в пансионате. Цена нигде проставлена не была. С одной стороны дирекция опасалась, как бы не пришлось доплачивать столичному лектору из своего собственного кармана, с другой стороны высокая цена могла бы отпугнуть слушателей, которых - обсуждалось в узком кругу - едва ли и так наберется на треть зала. Просовещавшись весь вечер, оставили этот вопрос на последний момент.

Приблизительный текст Жора всегда возил с собой в клапане рюкзака и лишь менял слегка композицию и объем лирических отступлений в зависимости от аудитории. С ответами на вопросы сложностей тоже не предвиделось: вопросы всегда задавали одни и те же. Сам текст он знал почти наизусть и иногда позволял себе краткие импровизации. По его опыту публика любого возрастного и образовательного ценза всегда чувствует, когда текст заученный, надо всегда идти на риск, только не зарываться. Сложности были в другом. Голос его иногда ни с того ни с сего начинал дрожать, или он начинал глотать концы фраз. В эти моменты Элла, всегда сидящая в первом ряду тут же делала ему знак, по которому он вставлял тут же один из проверенных смешных примеров. Все же, какие-никакие репетиции были каждый раз необходимы.

В этот же раз главной проблемой стала, разумеется, его транспортировка. К дому Творчества вела хорошая заасфальтированная дорожка, и расстояние само по себе небольшое, но все время вверх. Кроме того, надо было пересечь Нижнюю дорогу с довольно интенсивным движением. В теперешнем положении эти препятствия становились вполне серьезными.

В хозяйском сарайчике, где было свалено достаточно всякого хлама, Элла присмотрела детскую коляску. Коляска была довоенного выпуска и сделана на совесть. Материю со стоны ручки она распорола, дно проложила поролоном. Жора, непрерывно иронизирующий по поводу этого средства передвижения, при помощи Эллы водрузился и даже покачался чуть-чуть как в кресле. Коляска скрипела в осях, но держала. Решили на ней остановиться.

Теперь надо было думать о тягловой силе. Лошадь в поселке достать не представлялось возможным, сама же Элла определенно не вытянула бы об этом не было и речи, к то му же такие нагрузки ей по состоянию здоровья были противопоказанны. Оказывается, у ней и здесь были уже прикидки. Она предложила - и это предложение показалось Жоре сразу абсурдным - запрячь в коляску сотню-полсотни кошек. Взвесив, однако, за и против, решили попробовать.

Три дня они прикармливали кошек около дома. В ход шла в основном жареная рыба и молочные продукты, но на крайний случай имелся привезенный из Москвы запас валерьянки: Элла здесь заваривала ее себе каждый день на ночь.

Три дня около дома стоял необычный гвалт, по округе разносилась смесь мяуканья, мурлыканья и визга: кошачьего вперемешку с ребячьим -малышня со всего поселка сбегалась поучаствовать в невиданной вакханалии. Чего-чего, а дефицита кошек обоего пола в поселке никак не ощущалось.

День с лишним Элла была занята исключительно плетением упряжи. Оглоблями должны были служить колечки с оборванных по всему домику занавесок. В промтоварном магазине, в котором не было почти ничего, нашлось зато достаточно катушек с суровыми нитками. Элла закупила их на сорок рублей.

Была еще проблема с освящением пути. Ночи были как на зло безлунные, темнеет здесь в сентябре как-то сразу, а назначена была лекция на полдевятого - сразу после видеосеанса: дополнительный источник набора публики. Но дело в том, что в поселке то и дело рвался какой-нибудь сгнивший провод или происходило короткое замыкание, так что все и вся периодически погружалось во мрак, потому у хозяев в шкафчике была припрятана (не достаточно хорошо) целая коробка свечек.

Элла творила чудеса предусмотрительности, если так можно выразиться, приняв даже некоторые меры безопасности. Она прошла несколько раз предстоящий путь и поговорила по хорошему с хозяевами прилежащих домиков, чтобы они в тот вечер придержали своих вздорных и брехливых собак. Кошки - существа тонкие и склонные к панике. Любой инцидент мог быть чреват самыми серьезными последствиями. В ход были пущены подарки и ассигнации.

И вот этот вечер.

Накануне опять заходят из Дома Творчества. На этот раз -директор заявляется собственной персоной. Он хочет понять состояние дел. Не нужна ли помощь. Нет - говорят ему твердо. И все же он в большом сомнении. Настаивает. У них-то все готово: и проектор, и графин с водой. Вот придут ли люди? (Зал, кстати, будет переполнен.) А тут еще лектор... Как Вы, Георгий Валентинович? Может все же что-то такое с носилками?

- Ничего не надо. У нас все есть. И, простите, ради Бога, Георгию Вениаминовичу надо готовиться.

Директор уходит наконец.

Днем ничего делать не надо, надо отдохнуть. Завтрак Жоре приготовлен плотный, обед - облегченный, как рекомендовали древние. Молока не пить - от него пучит. Перед выходом можно немножко коньячку. Из фляжки, привезенной с собой и пока не открывавшейся.

Темнеет. Небо заволокло, ночь сегодня будет беззвездной. На улицах, там где есть, зажглись фонари. В домиках свет. Перед ними на скамеечках мужчины за бутылкой сухого, женщины стирают, развешивают белье на веревки. Нет ветра. Это хорошо, в смысле свечек.

Пора. Присядем. Или не будем? Все-таки присядем. Ну, с Богом!

Они пробираются по тропинке через кусты, форсируют ручеек. Это, может быть, самый сложный отрезок пути. Тихо, тихо, кошечки, уже скоро. Вот они все выбираются наконец на площадку у гаражей. Отсюда начинается дорожка вверх.

Здесь обязанности разделяются. Пока Элла надевает сопротивляющимся котикам на передние лапы колечки и, подложив кусочки материи чтоб не натерло, стягивает их нитями на их тощих лопатках, Жора отгоняет невзнузданных еще животных от валерьянки. Наконец упряжь готова. Жора, опираясь на плечо Эллы, заходит за дерево, чтобы помочиться на всякий случай, исключить лишний фактор нервозности. Элла в это время устраивает окончательно коляску, поправляет поролон.

И вот они зажигают свечи. Он водружается в свою скрипучую колесницу и подъем начинается.

Впереди идет, конечно, Элла. Она поднимается медленно, в левой руке у ней банка с валерьянкой, в правой метелка, которую она время от времени в банку окунает и кропит воздух перед головными кошками упряжи. Согнув лапы и вытянув морды вперед, идет растянувшийся на несколько метров разномастный караван кошек. Но вот проходят последние и становится виден витой нитевой канат, тянущий коляску. Сам Георгий Вениаминович сидит в ней выпрямив спину, высоко подняв над головой коробку из-под торта, в которой укреплены семь горящих свеч. В другой его руке - хлыстик, он им время от времени дотягивается до спин нерадивейших из задних рядов.

Небольшая заминка. Посланник. "Замечательно, - говорит он, в глубине пораженный, - не торопитесь, еще есть немного времени. То есть времени нет, все уже ждут, но вы не торопитесь. Невероятно много пришло. Никогда столько не приходило. Молодежи много." "Уйдите, пожалуйста, - говорит ему Элла вполголоса, - Вы видите, они нервничают."

Движение возобновляется. Процессия пересекает Нижнюю дорогу. Водители остановившихся автомобилей выходят посмотреть шествие. Снова подъем. Уже последний подъем.

Медленней, медленней. Ни в коем случае не торопиться. Аллея кипарисов, пустые столики кафе. Заросли ежевики справа. Приглушенный собачий лай.

И вдруг - крики. Там наверху. Их заметили. Это малышня орет. Ур-ра! Ур-ра! И, только этого еще не хватало, хлопок - и в черное небо взлетают три ракеты. Зеленая, красная и голубая.

Все похолодело у Эллы от ужаса. Но твари лишь замерли, проводили ракеты глазами и вновь двинулись вверх.

И вот уже белеет портик Дома Творчества. И вот уже видны сдерживаемые дирекцией зеваки, готовые ринуться навстречу. И вот уже...

И вот - он. Он на пути. Он неподвижен. Матовая кожа его мерцает в темноте золотом. Клюв - клюв его изогнут изящно и хищно. На пальце - блеснуло - кольцо. Вверх - стройный фаллос его, золотистый его фаллос - смотрит вверх.

Глаза - его глаза светятся светом. Голубым, аметистовым светом светят его глаза.

Вопль ужаса выдохнули все кошачьи легкие разом. Все сорвалось с мест. Одни бросились к деревьям, другие - вниз, третьи, запутавшись в веревках, просто, не помня себя, орали. Не понимающая ничего Элла, которая не видела и не могла видеть причину смятения, ошалело озиралась и, не двигаясь с места, причитала беспомощно. "Что же вы, что же вы, а? Ведь немного же осталось..." - уговаривала она каким-то придушенным шепотом потерявших враз разум мечущихся животных.

"Стоять! Всем стоять!" - вдруг заорал Георгий из коляски. Опутанные нитями кошки ринулись с новой силой кто куда, упряжь порвалась, и коляска покатилась задним ходом вниз.

Шедший на огромной скорости икарус из Фороса не оставил от него практически ничего. Икарус вез школьников в пионерлагерь. Они высыпали и обступили огромное, в несколько метров, розовое пятно. Автобус дал задний ход и осветил место фарами. Не только нельзя было разобрать, какой частью тела был какой-нибудь из кучи бесформенных ошметков, но и окровавленные части коляски трудно было отличить от остатков человеческого тела. Мы видели, как даже водителя тошнило в кустах, не говоря уж о любопытных пионерах.

Элла уехала через несколько дней, но она так и не пришла в себя. Она в ту ночь бродила там до часу ночи, не плакала и не отвечала на вопросы. Врач неотложки увез ее. Они подержали ее день в больнице в Ялте и на следующий день привезли обратно. Мы больше не ходили к их дому.

Этот случай, как ни странно, произвел на большинство из нас глубокое и какое-то гнетущее впечатление. Непосредственно никто из наших не пострадал. Но некоторые, я знаю, до сих пор не сняли с передних левых лап эти колечки от занавески, хотя сейчас, по прошествии чуть ли не года, это лишено уже всякого смысла, но это уж как кто. Все мы, во всяком случае, помним малейшие подробности того вечера и той ночи, вплоть до момента, когда уже пионеры вновь загрузились в ластик, и ластик уехал. За ним уехала и милицейская машина.

А на том месте, только на обочине, конечно, сейчас пирамидка из камешков и цветы.