Учитель истории

Доброслав наслаждается.

Мясистые, жирные ученицы, вот они, пахнут пОтом и чипсами, можно протянуть руку и...

- Здесь представлены, Доброслав Мирославович, образчики черняховского периода. На обломках черепков можно рассмотреть...

Да ни хера там нельзя рассмотреть.
- Простите, Эвелеина, можно вас прервать?
- Да, конечно, Доброслав Мирославович.

Доброслав прикрывает раскосые глаза. Втягивает плоскими ноздрями воздух.
- Эвелина, девочка, у вас кончился пластилиниум?

Эвелина смущена.
- Э-э. Да. Но я думала...
- Нет-нет, все хорошо, ваши черепки выглядят, как бы это сказать, минималистически убедительно. Вы понимаете меня?
- Честно говоря... Пожалуй, нет. Да, точно, нет.
- Вы очень способная ученица, Эвелина.

Знойная сучка!

Все свободны на сегодня, - объявляет Доброслав. Ученицы и единственный ученик, как его? Не важно, покидают зал собраний. Как минимум на месяц. Кроме Эвелины.
- Да, Доброслав Мирославович. И это приятно.
- Что, Эвелина?
- Быть вашей способной ученицей, вы прекрасный учитель.
- Спасибо. Присядьте. Здесь не слишком... уютно, и все же...
- Очень уютно. Мне так нравится, когда вы употребляете такие... уютные слова. Уютно... Да. Что вы хотели сказать?

Эвелина посасывает трубочку миксера, но что там втекает в кровеносные сосуды складной рыжеволосой сучки... Бог весть.
- Я хотел бы поговорить с вами об истории. Ведь я историк, Эвелина.

Как бы ввернуть "бог весть"? Ладно, проехали.
- Я слушаю вас, Доброслав Мирославович.
- Что есть история?
- Что?
- Нет, это я вас спрашиваю: что есть история?
- Моя курсовая работа кажется вам слабой?

Сладкая, пахнущая пОтом, чернилам, туповатая сучка.
- Возьмите, ну, биологию, психологию, астрологию, субысторию, политику - это история?
- Да.
- А почему?
- Я не прошла? У меня есть 2 недели на переподготовку и я... - нервничает, сладкая, теребит сенсор миксера, будто я не вижу. Ой, какая сладкая...
- Хотите чаю?
- Чаю?
- Ну да - учитель наливает воды в электрический чайник, щелкает выключателем, чайник начинает утробно побулькивать, его прозрачное тело чуть заметно содрогается, пузырьки пара поднимаются и лопаются на поверхности, пока Доброслав высыпает в стакан чаинки заварки. Включает сухой дождь и музыку. Девушка вскидывает брови.
- Быдляк.
- Быдляк? Вы имеете в виду... массовое историческое сознание? Социум?
- Вы понимает меня с полуслова, Эвелина. Быдляк, единая и единственная реальность. И ее надо полюбить, Эвелина, полюбить по-настоящему, потому что...
- Но я еще не решила окончательно, хочу ли я стать историком...
- Спасибо за откровенность. Кем же вы собираетесь стать?

Во, пошло говно по трупам, как говорили в молодости. Нет, по трубам, кажется. Ну да, по трубам, причем здесь трупы? Пора покупать новый миксер, этот не мешает ни хера или мешает какую дрянь - так и подохнуть недолго.
- Даже и не знаю... Нет, не знаю. Но у меня же еще есть время подумать, не правда ли?

Улыбается, более благожелательно, чем того требует ситуация. Или я выдаю желаемое за действительное?

Учитель давит на выпуклый плюсик кнопки "Креатив", аминокислотная смесь проникает в желудок по тонкой соломинке, несется в мозг, будоража отдел А3 передней доли правого полушария.

Он встает, приносит две прозрачные чашечки заваренного чая. Девушка отстраняет соломинку, прихлебывает.
- О чем я?
- О том, что я - плохой историк.
- Этого я не говорил. Ваша реконструкция дарвинизма на планете археоптериксов - образчик в высшей степени органичного исторического мышления. Но станете ли вы историком-профессионалом? Бог весть.
- Да-да, Бог весть. Нет, я не уверена. Общение с вами, тем не менее, уже является мне в некотором смысле наградой.

Эвелина улыбнулась, откинулась в кресле, шелковый рукав блузки упал, пикантно обнажив спираль фиолетовых опухолей, спускающуюся от запястья к локтю. Доброслава опять затошнило - на этот раз от последней волны молодежной моды, к которой ему уже, видимо, не адаптироваться никогда. Эвелина сверкнула глазом, поправила рукав, скрывший плод месяцев косметических курсов.
- А можно вопрос?
- Разумеется, Эвелина.
- В каком году было Наполеоновское нашествие?
- Странно. Я вновь чувствую себя на экзамене. Наполеоновское нашествие?

Жмет на "Память". Но цепочки памяти Хоффмана (или Хартмана?) не заработают, пока не прекратится действие тетра... неважно, пока будет работать лишь ассоциативная память, а от нее мало толку.
- Наполеоновское нашествие пришло в Россию в 1812 году. Горела Москва.
- К чему вы клоните, Эвелина?
- Вы же были на курсах повышения квалификации, общались с физиками, но вы не знаете, или не помните о поджоге Москвы, об уланах, Денисе Давыдове...
- Я должен оправдываться?
- Да нет же! Вы не помните об этом потому, что вам это не интересно. Потому что вы историк боговой милостью, как говорили когда-то и вы мыслите исторически. Мне же бывает иногда интересней не конструирование фактов, а сами факты. Быть может я... зануда.
- Вы? Полноте. Быть может вы просто плохо информированы. Вы романтизируете физическое мышление, а ведь по сути современная физика, возьмите хоть ту же физическую археологию, соревнование миксеров. Вы бы посмотрели на эти лица, распираемые спесью. Ведь по сути... техногенное быдло с мозгами, распухшими от модной дряни, изобретенной таким же собратом физиком с разъеденными катализаторами клеточными мембранами! Факты! Вы шутите! Они уже сами путают, где факт пятой виртуализации, а где шестой, где след, а где след следа, а где след следа следа. А где...
- Вам плохо? Вы побледнели.

Черт. Опять передавил, кажется. Сначала не шло, а может, казалось, что не идет, о-о, что-то нехорошо. Мутит. Чертово старье, все, надо покупать новый миксер. И чтоб прямо в вену, как сейчас делают.
- Доброслав Мирославович!
- У-у. Нет, ничего страшного, сейчас пройдет.

Отхлебывает чаю.

Молчат. Что она так на меня смотрит?
- Я плохо выгляжу?
- Что вы! Я... любуюсь. Вам так идет эта бледность!

И вдруг она кладет ладонь ему на коленку. Робко перебирает пальцами. И также внезапно, будто спохватившись, отдергивает руку.

О-о, сладкая...
- Да, вы правы. Мы стали зависимы, мы и двух шагов не в состоянии сделать без этих миксеров... чертовых миксеров.
- А они ведь и запрещенные катализаторы себе в мозг гонят, я вам говорю. Человечество ждет скорый крах. Да и человечество ли это?
- Крах?
- Ну в смысле скорый конец.
- А можно задать вам личный вопрос?

Хм.
- Я понимаю, что ставлю вас в неловкое положение, но... строгость законов в нашем злосчастном субдомене компенсируются невозможностью их исполнения.
- Эвелина, я не собираюсь стучать на вас в соответствующие органы. Задавайте личный, любой.
- Вы даос?
- Нет.
- Извините. Продолжайте, пожалуйста.

Эвелина откидывается в кресле, обнажая запястье, поправляет рукав, краснеет, молча сосет соломинку миксера.

Хе-хе. Что продолжайте? Доброслав жмет на Душевность.

Глаза их встречаются. Учитель кашляет в кулак, отводит глаза, не выдержав взгляда бесстыжих, безлинзовых глаз.

Кхе-кхе. Он жмет на Душевность снова, потому что ничего не смешалось, через соломинку идет воздух.
- Вы такой милый, Доброслав Мирославович...

Она вновь кладет ладонь на его колено, на этот раз решительно и убирать ее не собирается.
- Я... я...
- Я знаю, вы сейчас нажимаете Нежность...
- Я... я не знаю, как мне сказать... я...
- ...а ваш миксер сломался, потому что его давно пора бы выкинуть и купить новый, но вы не можете этого себе позволить, потому что вы...
- Я... я...

Жмет на Душевность, хотя и так понятно, что ничего не выйдет.
- Оставьте вы его в покое, Доброслав Мирославович, или возьмите мой, если...

В голове учителя бушует испорченная физиками химия, мышцы деревенеют, слова путаются.
- Да погодите, идите же сюда...

Учитель судорожно встает, выхватывает из кармана пульт миксера, вырывает из воротника соломину и, швырнув на пол, топчет в ярости. Проклятая рухлядь! - кричит он, прыгая на остатках устройства, выплясывая какой-то нелепый танец на глазах слегка опешившей аспирантки. Наконец в изнеможении падает на колени, тело его обрушивается на журнальный столик, сотрясаясь рыданиями.

- Милый, милый Доброслав Мирославович.

Меж тем, незаметно подкралась ночь. Ночь нежна. Она ласкает богатых и бедных, старых и молодых, если те устали. От борьбы с дневной нелегкой жизнью или сами с собой, или просто силы вдруг кончились.

Теперь учительская его голова, отрыдавшись, покоится между укрытыми шелком коленями девушки.

Какая же знойная сучка, - думает учитель, впадая в сладкую дремоту.